Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Но рассказы Джозефин быстро развеяли зависть Розали. Сестра уже неделю боялась нос показать из дому. В лесу за ее участком гремели выстрелы, и хотя сейчас всё вроде бы утихло, ко многим соседям уже наведались люди в форме. Заходя в дома, они переворачивали всё вверх дном, и не дай бог было тем, у кого находили припрятанное оружие или беглецов, скрывающихся от властей.

Розали прекрасно понимала, о чем говорит сестра. Она сама видела, как людей сгоняли в кучу на Ист-Тремонте. Несчастные, чьи потерянные лица она узнавала, стояли перед грузовиками, на которых их увозили на допросы. Сейчас никто не мог доверять друг другу. Временами это напоминало мрачное Средневековье, неприкрытую диктатуру, воскрешавшую в памяти эпоху террора времен Французской революции. Дети доносили на родителей, супруги — друг на друга, а соседи больше не знали наверняка, можно ли доверять тем, с кем живешь бок о бок.

Двадцатого марта, в самый первый день весны, за поимку Стрелка с крыш назначили огромное вознаграждение, и юные недоумки с бейсбольными битами, в бронежилетах и касках, купленных на армейских складах уцененных товаров, заполонили улицы, непрерывно высматривая что-то вверху. Они сколачивали всевозможные банды самосуда с броскими названиями вроде «Мстители из Кингсбриджа» или «Крестоносцы Фезербеда». Каждый из них спал и видел, как загребет пятнадцать миллионов долларов, чтобы убраться отсюда и до конца дней бездельничать за государственный счет. Один из них, молодой темнокожий парень по имени Умберто Моралес, получил пулю прямо в горло и рухнул на глазах у своих одетых в белое дружков. Снимки с окровавленной одеждой красовались на первых полосах тех немногих газет, что еще продолжали выходить. Какая-то швейная фабрика во Флэтлендсе тут же выпустила тысячи белых футболок с красными пятнами, и улицы запестрели лозунгами вроде «Умберто навсегда» и «Мы все — Умберто», а число банд линчевателей росло с каждым днем. Охота на людей превратилась в грандиозный народный аттракцион, и военные не вмешивались, хотя от этого ежедневно страдали ни в чем не повинные граждане.

— Мальчики, не смейте лазить на крышу курить травку, — предупреждала Розали сыновей. Малейшего недоразумения хватило бы, чтобы эти охотники за наградой сорвались с цепи.

Она включала телевизор в надежде услышать хоть какие-то обнадеживающие новости. Когда заканчивались репортажи об экстренных совещаниях крупных корпораций и интервью со спокойными, тихими финансовыми аналитиками, на трибуне в зале брифингов Белого дома пару раз в неделю появлялся Уэсли Бэрфут. Он объяснял людям, почему нужно сохранять спокойствие и к какому результату всё это приведет. Розали верила ему. Он ведь был их Уэсли — молодой, искренний, с горящим взглядом, умевший подобрать именно те слова, которые ей так нужно было услышать.

Три вечера в неделю президент Янсен выступал по телевидению с обращениями к народу. Он подробно растолковывал гражданам, почему события принимают такой оборот, смотрел на них пронзительным, но абсолютно спокойным взглядом и рассказывал, как правительство трудится ради того, чтобы привести Америку к новой, безопасной эпохе. Они с Уэсли Бэрфутом составляли отличную команду, если можно так выразиться. По крайней мере, Розали считала именно так.

Работодатель Розали, владелец компании «Импорт и экспорт Мо Голденбаума» Мо Голденбаум, в отличие от нее, сторонником Янсена не был. Он приехал из Южной Африки вместе со своими двумя братьями и привык решать дела жестко и без лишних сантиментов. Если он считал Янсена свиньей и шутом, то заявлял об этом прямо. Если хотел, чтобы конкурент харкал кровью, то так и шипел ему прямо в лицо. Каждое выступление Янсена по телевизору на следующий же день вызывало у Мо Голденбаума бурю негодования: он честил президента лжецом, фашистом и коммунистом. Он слушал длинноволновое радио и мог часами рассуждать о чем угодно — от глубокого кризиса в автомобилестроении до мнения зарубежной прессы о происходящем в США. Как будто последнее хоть немного заботило Розали. Ее куда больше волновало то, что случится завтра прямо здесь, а потому приходилось прислушиваться к тем, у кого была власть. Так что она включала телевизор и, как обычно, приветливо махала рукой Уэсли, представлявшему на экране президента.

— Выруби это гребаное дерьмо, мам! — кричали мальчишки из соседней комнаты. — Придушить бы этого ублюдка Янсена!

Да, теперь мало кто прислушивался к словам Уэсли.

Интересно, а стал бы Уэсли слушать ее?

Глава 17

За окном Уэсли на кустах лопались почки, и совсем скоро деревья перед Офисным зданием имени Дуайта Эйзенхауэра должны были окраситься в нежно-зеленый цвет. Самое время встрепенуться и стряхнуть с себя уныние — каждая клеточка его тела требовала этого, но Уэсли не чувствовал ничего, кроме одиночества. Посреди самого оживленного здания в мире он сидел скованный и подавленный, словно одиночка в канун великого праздника. Наступали дни, когда душу безраздельно захлестывали самобичевание и горечь, если не находилось сил им противостоять.

Он закрыл глаза и прислушался к ровному гулу Белого дома, ожидая, пока пульс придет в норму.

День не задался во всех отношениях, и теперь у него оставалось лишь жалкое, богом забытое мгновение передышки перед следующим совещанием.

Рано утром один из охранников у ворот Эппойнтмент-гейт остановил подозрительного типа и получил удар острым предметом. Истекая кровью, он за считаные минуты скончался у подножия кованой решетки, пока нападавшего скручивали подоспевшие солдаты. Находясь в кабинете Томаса Сандерленда, Уэсли смутно слышал сирены спецмашин и крики толпы, быстро захлебнувшиеся под мощными струями водометов. Стало известно, что нападавший был журналистом одного из неоконсервативных изданий. Официальная реакция последовала незамедлительно: все здания, где располагались редакции «Вашингтон таймс», «Уикли стандард», «Американ энтерпрайз» и других неоконсервативных структур, были опечатаны.

Ответный удар оказался неожиданно яростным и жестоким. Вся оппозиция, к какому бы флангу политического спектра она ни принадлежала, внезапно почувствовала смертельную угрозу. Ополченцы вышли из своих укрытий в глуши гор Биттеррут, Смоки-Маунтинс, болот Эверглейдс и многих других мест, одновременно атаковав военные базы и полицейские участки везде, где нащупали слабину. Бои были кровопролитными, яростными и прекратились так же внезапно, как и начались, оставив после себя ужасающие разрушения. Начальник штаба обороны генерал Пауэрс пытался преуменьшить масштабы катастрофы, но доклады разведки были шокирующими. Со стороны сил правопорядка исчисление погибших шло на сотни, тогда как потери ополченцев были ничтожно малы, практически равны нулю. Эти столкновения наглядно продемонстрировали чудовищную разницу в боевом духе сторон. Более того, по оценкам экспертов, всего за