Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

— Что происходит? Дональд, скажи мне прямо, что творится!

Взгляд Дональда Беглаубтера был отрешенным:

— Нам всего лишь нужно решить, что ты озвучишь на брифинге через два часа. Вот и всё, что сейчас происходит, Уэсли. Разве нет?

Уэсли посмотрел на него, а затем на Лэнса Бёртона. Раньше они были сплоченной командой, готовой стоять друг за друга горой. Кто-то называл их триумвиратом, другие — мушкетерами. Они знали друг друга как облупленных, это был союз единомышленников, скрепленный общими идеями и делами. Спасательный отряд, способный составить текст и вытащить администрацию из любой передряги — просто из спортивного интереса. И распределение ролей казалось идеальным: один с легкостью разрубал гордиевы узлы проблем, второй завязывал новые, еще более прочные связи, а третий умел преподнести это публике так, чтобы у всех крепла уверенность: спасение найдено. Но теперь всё изменилось. Кто теперь будет распутывать узлы, а кто завязывать? В своей собственной роли Уэсли не сомневался — он оставался шутом, демонстрирующим публике нелепый клубок официального вранья. Но как насчет остальных? Когда-то они действовали как единое целое, а теперь? Мог ли он хоть с кем-то из них поговорить откровенно?

Он побарабанил пальцами по стеклянной столешнице журнального столика. Звук вышел глухим и безжизненным.

— С кем из вас я могу говорить без обиняков? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого, пока его пальцы продолжали выбивать дробь по стеклу. Из динамиков доносились торжественные звуки бетховенской «Оды к радости». Какая злая ирония.

Глава администрации Бёртон развел руками:

— С обоими, разумеется! Говори всё, что думаешь, Уэсли.

Уэсли на секунду задумался, пытаясь уловить разницу в выражении лиц Бёртона и Дональда Беглаубтера. Была ли она? Не промелькнуло ли в прежде лукавом взгляде Дональда слабое желание пойти на контакт?

Он поднялся, взял со стола пульт Бёртона и прибавил звук. Бетховен знал свое дело — атмосфера в кабинете сразу изменилась. Затем Уэсли сорвал со своей груди чип слежения и потянулся к Бёртону, чтобы проделать то же самое с его датчиком. Если они собирались поговорить начистоту, эти шпионские штучки следовало убрать подальше, чтобы их слова гарантированно не вышли за пределы комнаты. Но Бёртон лишь сердито откинулся на спинку кресла. Он смотрел на Уэсли взглядом раненого воина, мотивов которого тот не понимал. Конечно, можно было попытаться забрать чип силой, но Бёртон стал бы сопротивляться. Это не привело бы ни к чему хорошему.

Уэсли вернулся на свое место.

В последующие несколько минут Лэнс Бёртон сухо перечислял сводки последних дней, попутно поучая Уэсли, что допустимо говорить прессе, а что нет. Как бы стремительно ни развивались события, глобальная цель оставалась неизменной. «Вашингтонский указ» и кампания «Безопасное будущее» должны быть претворены в жизнь, даже если это отбросит США на десятилетия назад. С насилием будет покончено, даже если для этого придется применить силу. Безработицу ликвидируют любой ценой. Деятельность СМИ переведут под строгие моральные стандарты. С коррупцией и организованной преступностью покончат раз и навсегда, наркоторговлю уничтожат на корню. Избирательное право реформируют во имя подлинной демократии. Потоки иммиграции возьмут под тотальный контроль, а нелегальных рабочих вышвырнут из страны. Люди без вида на жительство отныне превращались в бесправную мишень.

Лэнс Бёртон цитировал положения «Вашингтонского указа» с таким фанатичным упорством, словно ему начисто промыли мозги. Если мы не сделаем этого сейчас, с глубоким убеждением вещал он, мы не сделаем этого никогда. Американским либерализмом придется на время пожертвовать, иного пути нет. И этот фанатичный монолог на фоне новостей о готовящейся войсковой операции против собственного населения звучал чудовищно. Это были дикие, пугающие суждения, которые прежний Лэнс Бёртон — тот, кого Уэсли знал много лет — никогда бы не поддержал. Возникало стойкое ощущение, что его слова предназначались исключительно для тех, кто сидел на другом конце провода и внимательно ловил каждый шорох с микрофонов на их чипах. Но если бы это было так, Бёртон наверняка подал бы ему какой-то знак? Едва заметно покачал бы головой, подмигнул или дернул уголком рта. Но нет, он оставался абсолютно серьезен.

У Уэсли спазмом свело желудок. В эту секунду он отдал бы всё за хороший косяк. Он выкурил бы его в одну затяжку.

Он вернулся в свой кабинет, ощущая внутри такую мучительную тревогу, которую не прогнал бы даже самый безумный секс. Он сидел в полумраке, глядя, как сумерки медленно опускаются на город, а его пальцы неподвижно лежали на клавиатуре. Ему было некуда идти, не с кем поговорить — кроме Догги, но чем она могла ему помочь? Разве способна она избавить его от душевных мук, рассеять отчаяние и страх? Могла ли она снять с его плеч груз ответственности или спасти страну от гибели? Конечно же нет.

Он нервно постукивал ногой под столом и то и дело поглядывал на часы. У него оставалось всего полтора часа, а текст еще нужно было показать Бёртону на утверждение. И наверняка этот бред придется переписывать несколько раз, прежде чем он устроит Бёртона и Томаса Сандерленда. Как, черт возьми, со всем этим справиться?

Он поднялся. Может, просто заглянуть к Догги, постоять рядом и вдохнуть ее аромат? Вдруг это именно то, что нужно, чтобы успокоить мысли и наконец начать писать? Он прошел в архив, приоткрыл узкую дверь в коридор и огляделся. Охранник из Секретной службы коротко кивнул ему и отвернулся. Он отлично знал свои обязанности. Позади Уэсли, со стороны кабинета, раздался тихий щелчок — вошел Дональд Беглаубтер. Его поредевшие взъерошенные волосы наглядно свидетельствовали о том, сколько раз он в отчаянии запускал в них пятерню. За долгие годы совместной работы Уэсли хорошо усвоил: это верный признак того, что Дональд глубоко озабочен какой-то неразрешимой проблемой. Уэсли аккуратно прикрыл дверь в коридор и обернулся:

— Зайди сюда, в архив, Дональд, — прошептал он.

Он сорвал со своей груди датчик слежения и посмотрел Дональду прямо в глаза:

— Что стряслось? — Он видел, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

Беглаубтер ответил пугающе тихим голосом:

— Томас Сандерленд спросил президента, не планирует ли тот уйти в отставку.

— Что? Сандерленд спросил об этом?

— Лэнс Бёртон присутствовал при этом разговоре. Он считает, что это прозвучало скорее как предложение Янсену, а не как угроза.

— Боже всемогущий! И что ответил Янсен?

— Ничего. Просто покачал головой.

— Неужели Сандерленд решился на такое? Черт побери! Значит, он спит и видит, как займет кресло Янсен —