Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

дома, она взбунтовалась и съездила кулаком по физиономии присланному цензору, когда тот попытался вырезать ее комментарии из новостного сюжета. Это был репортаж о жестких облавах военных на нелегальных мигрантов, у которых не было при себе документов, и об их депортации к мексиканской границе, где людей просто высаживали на ничейной земле. Они вынуждены были оставаться там, лишенные документов, поскольку мексиканцы по той же причине отказывались их принимать. Сюжет был важным и злободневным. Джон, как и она, принадлежал к тем немногим в редакции, кто стал бы до последнего бороться за право рассказать, насколько все это чудовищно. О том, что тысячи депортированных сейчас ютятся на клочке земли шириной в пару сотен метров, лишенные еды и какой-либо возможности выбраться. О том, что беззащитные бедняки лежат ночью прямо на голой земле, дрожа от холода под прицелом автоматов с обеих сторон границы.

После обеда мисс Би никто не видел. Кое-кто поговаривал, что с нее хватит, вопрос был лишь в том — чего именно. Джон опасался худшего.

Он обхватил голову руками, пытаясь избавиться от наваждения. Перед самым уходом с работы источник в Белом доме слил в редакцию информацию о покушении на президента, предупредив, что новость нельзя выпускать в эфир без официального разрешения. Значит, скоро последуют еще более жесткие ответные меры. Так происходило каждый раз, когда над президентом нависала опасность.

Он налил себе еще один стакан виски и грустно посмотрел на Дэнни. Его голова бессильно склонилась набок, а ноги вытянулись на кофейном столике, так что груда пузырьков и упаковок с таблетками балансировала у самого края.

«Как бы ему не хотелось, чтобы его видели в таком состоянии», — подумал Джон, собрал пузырьки и унес их на кухню. Затем он сел в обеденной зоне в углу гостиной, приподнял скатерть, выдвинул широкий ящик из-под столешницы и достал оттуда лист бумаги. Накануне он разделил этот лист на две колонки. В левую он заносил все драматические инциденты, происходившие вокруг президента, а в правую — те меры, которые президент принимал в ответ.

Если читать только правую колонку, то перед глазами представала отчетливая картина того, как страна, начав с безобидного заявления о реформах в социальной и правовой сферах, планомерно превращалась в полицейское государство худшего толка. Джон пожил на свете достаточно долго, повидал немало конфликтов и теперь отчетливо различал все признаки краха демократии. Люди исчезали, прессе затыкали рот, чиновников отстраняли от должностей, вводился принудительный труд, а на улицах безраздельно властвовали военные патрули и спецподразделения. В свое время переворот Пиночета в Чили стал своего рода экзаменом для американских спецслужб, а теперь то же самое разыгрывалось на их собственной земле. Свобода слова и Конституция фактически прекратили существование, любое сопротивление безжалостно подавлялось. Казни по приговору трибуналов совершались каждый час, и государственная машина полностью контролировала свои войска. Власти собирались перекрыть границы и рассуждали о полной изоляции от внешнего мира, словно и без того не сделали этого. И наконец — главная и самая циничная ложь любой диктатуры — организаторы переворота без умолку твердили о том, насколько лучше станет жизнь потом. Если не сегодня, то уж точно завтра.

Джон мог разглядеть и положительные моменты, это было не так уж трудно. В таких мегаполисах, как Детройт, Лос-Анджелес и Чикаго, вовсю сносили аварийные здания. Пригороды преображались, бандитские притоны сравнивали с земней. Колонны грузовиков, вывозивших строительный мусор за черту городов, казались бесконечными, и работа нашлась практически для каждого. В его собственном тихом уголке в Джорджтауне улицы вылизывали до блеска, а все обочины дорог вплоть до Грейт-Фолс были усыпаны мобилизованными безработными обоего пола, собиравшими малейший пластиковый мусор. Если взглянуть на общую картину, открывалось довольно нелепое зрелище: прямо перед тобой рабочие чистили памятники, а где-то на горизонте поднимались многокилометровые столбы дыма после очередных боев между армией и теми, кто не желал мириться с новым режимом. На поверхности наводили идеальный лоск, но само общество при этом стремительно рушилось. Такова была реальность.

Он сидел в сумерках и всматривался в свои колонки. Видел, как причина и следствие сливались в единое целое. Каждое чрезвычайное происшествие из левой колонки в тот же день или на следующее утро порождало очередную репрессивную меру в правой. Разве удалось бы Янсену заручиться поддержкой кабинета министров для своей кампании «Безопасное будущее» без одобрения министра юстиции Ловелла? И стал бы Ловелл поддерживать эти реформы, если бы его дочь и престарелую мать не изнасиловали? Джон сильно в этом сомневался. И разве сошло бы властям с рук закрытие Конгресса и фактическая приостановка работы парламента, не случись покушения на того же Ловелла и председателя Верховного суда? И разве не череда сообщений о бомбах в госучреждениях сразу после теракта в Висконсине вкупе с убийствами чиновников и пары конгрессменов послужила идеальным предлогом для объявления чрезвычайного положения?

Чем дольше он изучал свою таблицу, тем очевиднее становилась эта зловещая закономерность. Даже незначительные на первый взгляд пункты были весьма красноречивы. Паника вокруг нью-йоркского стрелка и трагедия с расстрелом детей в школе под Вашингтоном до предела обострили вечную дискуссию о праве на владение оружием и подготовили почву для вольной трактовки Второй поправки к Конституции. Каждый день происходило какое-то событие, крупное или мелкое, влекшее за собой колоссальные последствия — и все они вели в одну и ту же сторону. Заявленная цель президента Янсена — установление тотального контроля над обществом — становилась все ближе.

Джон залпом осушил стакан и снова налил себе виски до самых краев. Зачем пытаться оставаться трезвым, какая теперь разница? Он все равно ничего не мог изменить. Начни он открыто делиться своими догадками — его бы живо уничтожили. Заяви он на весь мир, что считает Янсена и его прихвостней организаторами убийств, терактов, угроз и даже изнасилования беззащитной старухи — ему пришел бы конец. «Заяви он на весь мир», — горько усмехался он про себя. Как будто у него была хоть малейшая возможность сделать это. Уж точно не в эфире «Эн-би-си».

Он с удовлетворением почувствовал, как алкоголь бьет в голову, и коснулся ладонью горевшей щеки. Или это уже давала о себе знать болезнь?

Он посидел немного со стаканом на коленях, глядя на Дэнни. Раньше он мог бы взять любимого за руку и уехать с ним в Париж. Они бы поселились в Латинском квартале и рассказали бы все, что знают, европейской свободной прессе. Они бы отлично устроились. Джона с радостью взяли бы в любое крупное издание — «Таймс»,