Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

— Возьми это на всякий случай, — Дэнни протянул ему конверт толщиной с воскресный выпуск «Вашингтон пост». — Здесь девять тысяч долларов. Да-да, не удивайся так, Джон, я тоже умею копить деньги. Но сейчас они нужнее тебе. Тебе пора уезжать, Джон, слышишь? Отправляйся в аэропорт прямо ночью, к пяти часам, как только закончится комендантский час, и лети на Аляску или в Монтану. Оттуда ты легко сможешь перебраться в Канаду.

Он пристально посмотрел Джону в глаза, заметив, что тот пытается вернуть конверт:

— Нет, Джон, ты должен уехать. Тебе пора уезжать. Те, кто идет по следу мисс Би и Тома, скорее всего, пока не знают о твоей причастности, но это вопрос времени. Скоро они перекроют всё. Через несколько дней в стране не останется ни одного независимого телеканала, и я не вынесу зрелища того, как ты сидишь сложа руки и сходишь с ума от собственного бессилия только потому, что я удерживаю тебя здесь. Ты понимаешь меня?

Джон попытался возразить, уверяя, что вовсе не чувствует себя связанным по рукам и ногам, но Дэнни нежно прикоснулся к его щеке, заставив замолчать.

Вот так и ощущалось расставание.

Дорога до Международного аэропорта имени Даллеса заняла больше трех часов. Весь путь пролегал мимо погруженных в полную темноту пригородов, безлюдных улиц, закрытых навесных замками ресторанов и кинотеатров. И повсюду дежурили военные патрули. Армейские бронемашины стояли через каждые сто метров вдоль всей трассы до самого аэропорта, солдаты держали автоматы наготове. Разницу между нынешним Вашингтоном и неспокойным Лондондерри времен конфликта разглядеть было практически невозможно, досмотры проводились с особой пристрастностью[59]. И хотя поначалу пробок на дороге не было, у подъезда к терминалу они растянулись на мили. Когда впереди наконец показались очертания терминала, Джон понял, что безнадежно опоздал на восьмичасовой рейс до Сиэтла, а значит, упустил и стыковочный рейс до Анкориджа.

Он припарковал машину между двумя фургонами с эмблемами ФЕМА на дверях и покатил чемодан к стойкам регистрации, у которых томились сотни измученных пассажиров. Теперь приходилось импровизировать на ходу и искать другие варианты полета. Северная Дакота, Монтана, Аляска, Айдахо — подойдет любой доступный рейс. Выбрав стойку с самой короткой очередью, он изо всех сил старался не думать о бледном лице Дэнни, провожавшего его у окна. Еще там, у дома, он твердо пообещал себе, что они обязательно увидятся вновь. Так должно быть. Дэнни справится с болезнью, и они обязательно встретятся, когда придет время.

Джон коротко кивнул высокому мужчине, стоявшему впереди него в очереди. Это был джентльмен лет шестидесяти в сопровождении очень красивой и заметно более молодой супруги азиатской внешности. Вид у них был такой, словно они провели в аэропорту всю ночь. На багажной бирке его чемодана значилось имя «Петер де Бур»[60] и адрес в Амстердаме.

Джон сделал шаг в сторону, разглядывая людей впереди. В холодном люминесцентном свете терминала они казались еще более изможденными.

Интересно, на какой рейс ему в итоге удастся купить билет?

— Простите, — обратился к нему голландец. — Вы гражданин США?

Джон не успел сообразить, стоит ли отвечать правду.

— Просто если да, то вам не стоит стоять в этой очереди. — Мужчина указал на табличку в паре метров от них.

«Только для иностранных граждан», — гласила надпись.

Джон огляделся. Возле каждого выхода и у каждой стойки плотными шеренгами стояли вооруженные солдаты. В огромном гулком зале царило полное молчание — слышны были лишь шорох шагов и стук колесиков чемоданов по кафельному полу. Больше ни звука.

— Вам вон туда, — добавила спутница голландца, указывая на соседнюю секцию, где выстроились сотни молчаливых людей.

— Хотя вряд ли это вам поможет, — со вздохом добавила она. — Скорее всего, улететь вам не удастся. Всё, чего вы добьетесь, встав в ту очередь — вас рано или поздно выведут из толпы для детального допроса.

Она указала на группу людей в штатском, которые плотным кольцом обступили перепуганного мужчину, судорожно прижимавшего к груди кожаный дипломат.

Голландец наклонился к самому его уху:

— Мы торчим здесь уже почти двадцать часов, и за всё это время из той очереди не пропустили ни одного человека. Нам самим крупно повезет, если удастся выбраться отсюда. Америка закрывается на замок, а ключ, похоже, собираются выбросить. Многое мне довелось повидать на своем веку, но такого безумия я еще не встречал.

Глава 19

Надзиратель Пит Буковски совершил ошибку, довольно серьезную, но, как говорится, нет худа без добра.

Наступила пятница. Последние три дня у него были выходными, и все эти три дня его изнутри грызла и мучила тревога, так что он мог лишь тупо пялиться в пустоту. Бад Кёртис требовал пронести ему в камеру мобильный телефон, а сегодня вечером Питу предстояло вернуться на дежурство в блок смертников. Настало время сделать выбор, который определит всю его дальнейшую жизнь, и, ради всего святого, не напортачить.

Сделать это или нет — вот в чем вопрос. И никто не мог решить за него.

Накануне за ужином он не проронил ни слова. Глядя на то, как двигаются губы жены, он представлял себе смертников, поглощающих свой последний обед. Ее голос отдавался в его голове резкими выстрелами. А когда она положила его руку на свой округлившийся живот, его охватила грусть. В последние недели государственная тюрма «Сассекс» полностью завладела его мыслями, и от одной мысли о еще одном рабочем дне в этом месте его начинало подташнивать.

Позже он вышел на веранду, чтобы всё обдумать, и Дарлин последовала за ним, неся в руках банку пива и внимательно наблюдая за ним. Она сказала, что чувствует, какая каша варится у него в голове, но он отмахнулся от нее: мол, ей лучше не знать, о чем он думает. И хотя она, должно быть, понимала, что он прав, всё равно лаской навалилась на него, прижимаясь своим мягким телом, пока он не сдался — в этом была вся она. Он дал волю чувствам, выговорился и, как ни странно, после этого ему полегчало. Похоже, ему действительно нужно было с кем-то поделиться; во всяком случае, Дарлин теперь знала и о жалобах смертников, и о том, каково это — привязывать их ремнями к кушетке и отводить взгляд, пока они умирают.