Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Говорил о великой державе с неисчерпаемыми ресурсами, призывал сохранять оптимизм и держать удар так, как умеют только настоящие американцы, когда земля горит под ногами. У Уэсли было заготовлено немало таких дежурных роликов.

Он разослал видеозапись на три оставшихся в эфире телеканала, и уже через десять минут ролик пустили в ротацию. Следом за ним транслировались старые голливудские ленты — настолько древние, что актеры физически не могли выразить протест против их использования. Рано или поздно ему придется разыскать какую-нибудь ныне здравствующую знаменитость, которая сохранила лояльность к Янсену, и записать интервью. Это было бы идеальным решением. Если бы, конечно, такой человек вообще нашелся в этой стране.

После этого он сидел в полной тишине, раздираемый противоречивыми чувствами. Они роились в его душе, сталкиваясь и переплетаясь в хаотичном танце. Уэсли не понимал, радоваться ему или ужасаться происходящему — хотя обычно он всегда умел разобраться в собственных эмоциях.

Он нашел Догги в ее кабинете. Она сидела за столом с таким невозмутимым видом, будто ничего не произошло. Понять, что творится у нее на душе, было невозможно, но подобная холодная маска была здесь делом привычным.

Он сел напротив и пристально посмотрел на нее. Эта потрясающая, умная и красивая женщина, наследница огромного состояния, никогда в жизни не сделавшая ничего дурного — как она умудрилась оказаться в этом кошмаре?

— Он выживет, правда? — тихо спросила она.

Уэсли кивнул.

— Это хорошо. Он единственный, кто может помиловать моего отца.

Она не смотрела на него — пожалуй, только так она могла цепляться за эту отчаянную, несбыточную мысль. Уэсли прекрасно ее понимал. Что еще ей оставалось, кроме слепой надежды?

— Я только что дозвонилась до шерифа Т. Перкинса. Набирала его номер сотню раз безрезультатно, но на этот раз повезло. Я рассказала ему обо всех нестыковках, которые нашла в деле отца. О, Уэсли, мне известны факты, которые могут отсрочить казнь, я в этом убеждена! Факты, которые способны доказать его невиновность.

На последних словах ее голос задрожал от подступавших слез.

— Т. внимательно меня выслушал. Он потрясающий человек. Он обещал попробовать помочь.

Уэсли молча смотрел на нее, пока она не подняла на него взгляд. Ее глаза были ярко-синими, полными решимости и силы духа. В этой крошечной, убогой каморке Белого дома сидел, пожалуй, единственный человек в стране, который искренне желал президенту долгих лет жизни. Но Уэсли не мог сказать ей всей правды.

Он лишь молча кивнул и крепко сжал ее ладонь.

Глава 18

Джон и Дэнни узнали о том, что у них ВИЧ, в один и тот же день, и мир рухнул. Не потому, что Джон боялся смерти, — к этой стороне человеческого несовершенства в семье Бугатти всегда относились с изрядной долей юмора. А потому, что их жизнь с Дэнни, становившаяся все более счастливой, в один миг оказалась под глубокой, черной как смоль тенью.

Их мир рухнул не потому, что ему суждено было исчезнуть, а потому, что он только-только начал по-настоящему существовать.

Они были вместе уже много лет, хотя и жили в разных городах: Джон работал в Нью-Йорке, а Дэнни — в Вашингтоне. Но затем Джон сменил редакцию и переехал к Дэнни, в его дом-мечту в престижном районе Джорджтауна, между церковью и зоомагазином «Пет гэлери». То были невинные времена перед самым миллениумом, когда мир со страхом ждал компьютерного сбоя, а башни Всемирного торгового центра все еще возвышались над Нью-Йорком. Все было прекрасно, в доме пахло красками и маслами, превращавшимися на холстах Дэнни в райские пейзажи.

А потом пришла болезнь.

Они знали, почему это случилось. Соблазнам Гринвич-Виллидж всегда было трудно противостоять, и Джон брал от жизни все.

Теперь их мир стал совсем иным. Терапия Джона пока помогала настолько хорошо, что он не чувствовал себя по-настоящему больным, но Дэнни повезло гораздо меньше.

В свое время Джон влюбился в его блестящие волосы и искорки в глазах, но теперь этот свет угас. И как бы Дэнни ни старался, он больше не мог скрывать, к чему все идет. Кисти засыхали, аромат масел исчез.

Джон отпирал дверь дома и слышал орущий на полную громкость телевизор — и каждый раз при этом его сердце готово было остановиться. Ему буквально приходилось заставлять себя делать шаг в светлую гостиную, чтобы проверить, дышит ли еще его любимый.

На этот раз он застал Дэнни сидящим с ногами на столе и пустой бутылкой вермута «Мартини» на коленях. Чтобы притупить мысли о смерти, требуется немало мартини, но Дэнни всегда обладал чувством стиля. Он никогда не глушил тоску виски, как это порой делал Джон.

Джон смотрел, как его грудная клетка медленно и спасительно вздымается.

— Спасибо, любимый, — прошептал он. — Ты все еще со мной.

Он убавил громкость телевизора, где как раз шли финальные титры старой комедии братьев Маркс. День выдался драматичным. Религиозные организации, забыв о догматических разногласиях, объединились и парализовали город массовыми демонстрациями. Повсюду высились толпы представителей всевозможных конфессий в капюшонах, сутанах и рясах с колыхающимися плакатами в руках, а полиция предпочла отступить. Да и у кого поднимется рука разогнать слезоточивым газом имамов, раввинов и священников? Этим вечером, когда в большей части города отключили электричество, воздух все еще был пропитан проклятиями и гневными хорами во имя Господа.

В других слоях общества бурлило не меньше. Поговаривали о сближении влиятельных лоббистских групп. Профсоюз транспортников и промышленники вместе оценивали обстановку; похоже, запретных тем больше не существовало. В кулуарах шепотом произносились слова «всеобщая забастовка», «мятеж» и «захват власти», а у государственной машины были чуткие уши. Люди бесследно исчезали из своих домов.

Двое лучших коллег Джона сегодня так и не появились в редакции. Один из них, он был уверен, ушел в подполье, но на вторую это было совсем не похоже. Джон всерьез за нее переживал. Мисс Би, как ее называли, не раз бывала в Сомали и Афганистане в самый разгар конфликтов, так что ее было не напугать казнями ополченцев посреди улицы или плывущими по Потомаку трупами в военной форме. Проблема, вероятно, заключалась в том, что профессиональная закалка притупила ее бдительность, и она не разглядела вовремя, чем все это грозит. Ей, как и всем остальным журналистам, следовало обращаться с тем, что именовалось правдой, с предельной осторожностью. В любой другой точке планеты она бы промолчала, к этому ей было не привыкать. Но здесь,