Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

учреждений, адвокатских, профессорских и иных корпораций! Как мало было во всем этом верноподданническом хаосе соболезнований, поздравлений, благословений, проклятий, лести за страх и лести за совесть — как бесконечно мало было в них выражения гражданских чувств, политических мыслей, дум о России, а не только о ее царе[1268].

Итак, сложность задачи, поставленной перед русским обществом всем ходом развития революционного движения, задачи, заключавшейся, собственно, в познании такого явления, как терроризм, возрастала многократно вследствие избранной народовольцами мишени для покушений. Подданные самодержавного государя — а на какой бы ступени социальной лестницы ни стояли эти люди и какого бы мнения ни придерживались они о своей роли в государстве, они оставались в глазах монарха, да и в своих собственных, верноподданными — должны были решать, каким образом следует относиться к попыткам его убийства, предпринимаемым другими подданными, «молодыми и очень молодыми людьми» во имя каких-то идеалов. Даже если исключить из этой задачи такой важный множитель, как образ террориста, окажется, что у нее могли быть разные решения, приводившие в итоге к очень разным ответам на вопрос, как действовать обществу перед лицом террора.

Основополагающее значение имел при этом опыт отношения к монархии вообще и к конкретному ее представителю в лице Александра И. В государе можно было видеть «помазанника Божия», чей сакральный и символический статус не позволяет помыслить о каком-либо злоумышлении. Он же был человеком, совершающим как благие дела, так и ошибки, даже грешником. Наконец, он был политиком, ответственным перед страной и ее народом за общее благополучие. В действительности эти точки зрения не существовали отдельно друг от друга. Их переплетение приводило подчас к формированию сложных и противоречивых мнений. Презирая человеческие слабости и осуждая политику Александра И, вполне возможно было с негодованием относиться к любым покушениям на него, видя в царе воплощение монархического принципа. Прямо противоположной была точка зрения многих радикалов: сам по себе император мог оцениваться как неплохой человек, но его следовало убить именно как главу режима, с которым следует бороться любыми методами[1269]. Все же чаще отношение к монарху складывалось под влиянием целого комплекса факторов, на первое место среди которых выходила оценка его политики. Не только действия императора, но также все меры высшей и местной администрации, все промахи полиции в конечном счете можно было возложить на главу государства, ответственного за них хотя бы в силу того, что именно им делаются назначения на те или иные посты. Вплоть до 1 марта 1881 года большая часть общества отрицательно относилась к курсу внутренней политики. Либералы находили его реакционным. Царивший в их среде подъем, связанный с назначением М.Т. Лорис-Меликова, к январю 1881 года постепенно стал сменяться разочарованием. «Охранители», напротив, видели в «бархатном диктаторе» угрозу и без того расшатанному государственному порядку.

1 марта 1881 года было поворотной точкой описываемых событий. Несмотря на череду покушений, а может быть, как раз благодаря ей, цареубийство стало неожиданностью для общества. Годы «охоты на царя» создали иллюзию, что император не может быть убит.

Реакция большей части общества на смерть Александра И, воспринятая народовольцами и сочувствовавшими им радикалами как «предательство», «трусость», отсутствие «гражданской позиции»[1270], на самом деле нелогичной была только для них. На фоне единичных смелых статей газет «Страна» и «Голос», написанных, как впоследствии выяснилось, отнюдь не представителями либерального лагеря, на фоне немногочисленных попыток заявить в адресах Александру III политические требования вместо верноподданнических чувств, телеграммы, венки, благотворительные инициативы для увековечивания памяти «Царя-Мученика» представляли собой массовое явление. Даже признанная обществом и правительством «неблагонадежной» учащаяся молодежь оказалась после 1 марта расколотой на «красных» и тех, кто, как гимназист В.В. Половцов, считал, что может, не колеблясь, отдать за государя жизнь.

ГЛАВА IV

«И ВЛЮБИТЬСЯ И ВОЗНЕНАВИДЕТЬ»: ПОЛИТИЧЕСКОЕ УБИЙСТВО В ГЛАЗАХ РУССКОГО ОБЩЕСТВА

Слова, вынесенные в подзаголовок, были написаны В.В. Розановым в 1912 году, когда, кроме опыта осмысления цареубийства 1 марта 1881 года, у русского общества появился новый опыт. Эта фраза из «Уединенного» кажется мне удивительно верной, потому что схватывает главное: «В террор можно и влюбиться и возненавидеть до глубины души, — и притом с оттенком “на неделе семь пятниц”, без всякой неискренности. Есть вещи, в себе диалектические, высвечивающие (сами) и одним светом и другим, кажущиеся с одной стороны — так, а с другой — иначе. Мы, люди, страшно несчастны в своих суждениях перед этими диалектическими вещами, ибо страшно бессильны»[1271].

Процесс формирования мнения русского общества о терроре не может быть понят, если, кроме политического измерения событий 1879–1881 годов, не видеть в них также нравственного аспекта. Каким бы образом ни оценивались причины покушений, для тех представителей общества, кто считал любое убийство «в высшей степени безнравственным»[1272], терроризм был абсолютно недопустимым способом политической борьбы. Среди лиц, настаивавших на безусловном соблюдении заповеди «не убий», были люди, придерживавшиеся самых разных взглядов на политику. «Охранители» объединялись в этом убеждении с либералами, сочувствовавшими политическим целям революционеров. Подобным образом относился к политическим убийствам, например, известный лингвист Д.Н. Овсянико-Куликовский, бывший в 1881 году студентом Новороссийского университета. Он отрицал любое убийство, испытывал «ужас» перед ним и «психологическое отвращение ко всякому террору»[1273]. При этом в воспоминаниях он признавался, что его «неудержимо тянуло к “протестующим”, к “радикалам”, к “левым”»[1274]. Последовательно придерживаться такой точки зрения было далеко не так легко, как может показаться на первый взгляд.

Противоположный случай, когда моральный аспект из рассуждений о терроре исключался полностью, выводил на первый план вопрос об эффективности этого метода борьбы. В кругах радикальной молодежи были лица, не только с одобрением смотревшие на террористические акты, но и готовые на практике применять методы партии. В ночь на 7 мая 1881 года в квартире ректора Воронежской духовной семинарии протоиерея Д.Ф. Певницкого произошел взрыв подложенного в печку динамита. На следующий день в семинарии были расклеены прокламации, содержавшие угрозы продолжить подобный образ действий, пока не будут изменены семинарские порядки[1275]. Инспектор семинарии не смог указать причину, которая могла бы побудить кого-либо из учеников совершить покушение на жизнь ректора[1276]. Начальник Воронежского губернского жандармского управления высказал предположение, что взрыв является прямым последствием «общего нравственного упадка и предосудительного направления учащихся»[1277]. События в Воронеже в уменьшенном масштабе повторяли действия «Народной воли». Воронежские «террористы» совершили покушение на главу семинарии, пользуясь тем же методом, что народовольцы. После взрыва они, как и партия, объясняли свои действия прокламациями и, как и