Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

вопросами: «Что выйдет из этого? Каковы будут непосредственные для государства последствия от перемены Царя, какие последуют и последуют ли от этого перевороты в внутренней и внешней политике Правительства? Улучшится ли при новом Императоре положение польских интересов в крае?»[1186]

Начало марта во всех городах империи было схожим: телеграф приносил известие о смерти императора, узнав о которой люди стекались в церкви: услышать новости, отстоять панихиду, принести присягу. В Рязани кафедральный собор «половины не мог вместить желающих помолиться за упокой души погибшего Царя»[1187]. В Петрозаводске 2 марта «с семи часов вечера и до глубокой ночи собор был переполнен народом»[1188]. С 3 марта (2 марта была присяга Александру III) страна погрузилась в траур. В Петербурге «фасады зданий, фонари, мосты, придворные экипажи и лица высших чинов, даже частных лиц, все было одето в черное с белым. На Думской каланче и повсюду развевались черные с белым флаги»[1189]. В.В. Воейков писал в воспоминаниях: «Публика и та потемнела, ни на ком не было видно ярких цветов и пестрых материй, все были в черном. Многие дамы с флером, а статские с трауром на рукавах и цилиндрах. Военные надели глубокий траур»[1190].

Чрезвычайную важность произошедшего цареубийства для общества почувствовали дельцы, спешившие удовлетворить спрос не только на атрибуты траура (черный креп, банты, бумагу с траурной каймой и «экстренно выписанные из Парижа» траурные платья «изящнейших и удобнейших покроев»[1191]), но и на любые предметы, связанные с покойным государем. Особый ажиотаж вызывали изображения в Бозе почившего Государя Императора на смертном одре. 2 марта придворный фотограф В.С. Левицкий сделал снимок усопшего, а художник К.Е. Маковский написал посмертный портрет. Эти два изображения стали основой для последующих гравюр и олеографий. С картины К.Е. Маковского были сняты фотографии, продававшиеся в художественных магазинах Фельтена, Дициаро, Беггрова, на передвижной выставке и у фотографа Левина[1192]. Если в текстах газетных сообщений главным в этих изображениях было «поразительное сходство» («Художник с большим искусством сумел объединить в нем величие и всю доброту Царя-Освободителя»[1193]), то в рекламных объявлениях упор делался на отчетливо различимые «следы адского снаряда» и, разумеется, адреса, где товар можно было приобрести[1194]. Некоторые журналисты возмущались стоимостью посмертных фотографий: «…неужели г. Левицкий назначил цену маленького снимка, в величину фотографической карточки, 2 рубля»[1195]? Посмертный портрет государя с картины К.Е. Маковского продавался еще дороже — по 3, 6, 12 рублей, в зависимости от материалов, на которых был исполнен. Последний прижизненный фотопортрет «во всех магазинах» стоил: «Лакированный кабинетный» — 1 рубль, «большой роскошный портрет с художественною отделкой» — 10 рублей[1196].

Газеты сообщали, что в магазинах «плакали многие дамы, глядя на все нам знакомые, но увы! На пораженные смертью дорогие черты лица со следами мученических ран»[1197]. А.Н. Бенуа в воспоминаниях писал, что фотографии «лежавшего в гробу, одетого в форму государя, до пояса закрытого покровом (жутко было подумать, что там, где должны быть ноги, были лишь какие-то “клочки”), висели затем годами в папином кабинете и у Ольги Ивановны [Ходеневой, горничной. — Ю.С.] в ее каморке»[1198].

Решения увековечить память Александра II приобретением икон и установкой лампад, во множестве принимавшиеся в течение марта на собраниях различных корпораций и учебных заведений, привели к тому, что резко взрос спрос на образ св. благоверного князя Александра Невского. Изображение на бумаге можно было приобрести за 75 копеек, на дереве — за 2 рубля 50 копеек[1199].

Кроме изображений печатались брошюры «Венок на гроб Государя-Освободителя», «Скорбь всея Руси по в Бозе почившему Государю-Освободителю Александру И», «Скорбь народа. Подробности ужасного преступления 1-го марта 1881 года. (С планом местности, где оно совершено)» и т. п., содержавшие официальные сообщения правительства, выдержки из газет и стихотворения. Они также продавались «во всех магазинах» и стоили от 15 до 75 копеек[1200]. Издатели, зная медлительность канцелярии Министерства императорского двора, дававшей разрешения на такие издания, торопили ее служащих: «…не найдете ли Вы в возможно скором времени исходатайствовать о разрешении о напечатании его [стихотворения. — Ю.С.] отдельно, чтобы оно могло поступить в продажу в день погребения в Бозе почившего Императора, так как, по моему мнению, появление стихотворения произвело бы наибольшее впечатление на публику именно в этот скорбный для всей России день»[1201]. Особенно предприимчивые люди, желая эксплуатировать чувство скорби, прибегали к уловкам: издатель Лейброк напечатал траурный марш А. Бадабанова на смерть императрицы Марии Александровны как новое сочинение, посвященное гибели Александра II[1202].

С.И. Григорьев в книге «Придворная цензура и образ верховной власти» поднимает вопрос об обнаружении «монархического сознания» посредством анализа потребления товаров, содержащих упоминания о носителях верховной власти. С его точки зрения, таким образом российские подданные на практике подтверждали свои монархические чувства[1203]. Американская исследовательница К. Верховен на примере коммерческого успеха портретов Осипа Комисарова, спасшего Александра II от выстрела Д.В. Каракозова, убедительно показывает отрицательное отношение населения Российской империи к покушению 1866 года[1204]. О чем говорит масса товаров, связанных с цареубийством? О том, что на них существовал спрос, а высокая цена свидетельствует, что рассчитаны они были на богатую публику. Если ношение траура для военных и служащих было обязательным, если приобретение посмертных изображений убитого императора хотя бы отчасти можно объяснить любопытством к его ранам, то все остальные товары являются свидетельством монархического чувства, жившего в том числе в русском обществе в целом. Представители общества могли критически высказываться об Александре II при его жизни. Его смерть напомнила им о верноподданнических чувствах, о существовании которых в собственной душе некоторые могли и не подозревать.

За реакцией на цареубийство всех слоев населения пристально следила власть. В разосланном начальникам губерний 27 марта циркуляре Министерства внутренних дел утверждалось, что 1 марта повергло страну в «ужас», вызвало «всеобщее рыдание по в Бозе почившему Царю и выражения искренних верноподданнических чувств к Его Царственному Преемнику»[1205]. С мест губернаторы и начальники губернских жандармских управлений подтверждали: «…все сословия приняли эту ужасную весть о кончине Обожаемого Монарха с подавляющею тяжкою скорбью. Чувства эти особенно выразились при совершении панихиды, слезы присутствующих были явным доказательством непритворной, глубокой грусти каждого»[1206]. Сообщения о реакции населения отличались однотипностью: «все население», «все граждане города», «все жители без исключения» чувствуют «скорбь и негодование»[1207]. Особенно это видно на примере годовых отчетов губернаторов. Московский губернатор в отчете за 1881 год писал, что он