Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

в частных высказываниях[1108] позволяет сделать вывод, что представители общества не наполняли его тем религиозным смыслом, какой вкладывали в него проповедники. Напротив, составители записок о борьбе с терроризмом часто проговаривались. Выражения «мученик за идею государства и общественного порядка»[1109] или «мучеником всей этой государственной безурядицы пал лучший из русских государей»[1110] свидетельствуют о непонимании религиозной идеи мученичества или об искажении ее. Единственное исключение составляет генерал П.Д. Паренсов, писавший в 1908 году в воспоминаниях, что «русский государственный организм» нуждался во «врачевании», в «искуплении», чему и послужила пролитая в столице кровь «Царя-Мученика»[1111].

Признание высоких личных качеств Александра II не гарантировало одобрения его внутренней политики или частной жизни. Примером может послужить Б.Н. Чичерин, который, почитая императора как «благодушного монарха, совершившего величайшие дела, заслужившего беспредельную благодарность всех русских людей», писал в воспоминаниях, что «провидение», послав императору мученическую смерть, избавило его от «позора» коронации Е.М. Юрьевской[1112]. Такого же мнения придерживался близкий друг императора министр двора А.В. Адлерберг: 13 мая 1881 года Д.А. Милютин записал в дневнике свою беседу с графом, который, полагая, что трудно представить, «до чего могла бы довести государя» княгиня Юрьевская, высказал мнение: «…мученическая кончина государя, быть может, предотвратила новые безрассудные поступки и спасла блестящее царствование от бесславного и унизительного финала»[1113].

Можно утверждать, что отрицательный образ Александра II как старого трусливого тирана и сластолюбца, давно не занимающегося государственными делами, который фигурировал на страницах нелегальной литературы, не был изобретен революционерами.

В гипертрофированном виде они описали то, о чем говорили в обществе. Главное, что можно было поставить в вину императору как человеку, — его любовные похождения. Скандальный роман Александра II с Е.М. Долгоруковой, завершившийся заключением брака 6 июля 1880 года, немало способствовал подрыву его личного авторитета. Подданным казались неприличными не только сам морганатический брак, но и поспешность, с какой произошло это событие, — Александр II не выдержал положенного годичного траура. А.Н. Бенуа вспоминал, что такой «неделикатный» поступок казался невозможным для «нашего доброго и сердечного государя»[1114].

2 января 1881 года К.П. Победоносцев в письме к Е.Ф. Тютчевой писал: «Прости, Боже, этому человеку [Александру И. — Ю.С.] — он не ведает, что творит, и теперь еще менее ведает. Теперь ничего не отличишь в нем, кроме Сарданапала. […] Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нем: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности»[1115]. Если обер-прокурор Синода искренне негодовал из-за нарушения нравственности, то недовольство бюрократии по большому счету вызывалось отнюдь не «аморальностью» ситуации, а влиянием на императора Е.М. Долгоруковой и ее окружения, приводившего к перераспределению власти[1116]. Возмущение попранием нравственных принципов в совокупности с опасениями чрезмерного влияния морганатической жены на государя порождали порой гневные тирады. Предводитель петербургского дворянства А.А. Бобринский в ноябре 1880 года посвятил «madame Екатерине Третьей» несколько страниц своего дневника, приводя в качестве экспертного мнения отзывы «народа» и «третьего сословия»: «Как они себя позорят! […] Мы все кутили, я сам был студентом, такие дела скрываются, а не выставляются напоказ»[1117]. В этих наблюдениях А.А. Бобринского очевидно прежде всего его собственное негодование, справедливость которого он подчеркивал, ссылаясь на мнение «города». Точно так же государственный секретарь Е.А. Перетц (полагавший, замечу, что с княгиней, «конечно, нужно […] жить в ладу, но особенно ухаживать за нею никак не следует») записывал мнение простых «баб» о браке государя: «Батюшку-царя попутал леший, и теперь Бог оставил его»[1118].

Слухи о Е.М. Юрьевской проникали далеко за пределы столицы, мешаясь с другими известиями об императоре. В Полтавской губернии дворянин К.А. Чайковский, возмущенный требованием Статистического комитета сообщить о количестве земли в его имении, заявил в волостном правлении 10 февраля 1881 года: «Наш Государь женился на подданной и уехал за границу, а от нас требуют сведений, сколько у нас десятин»[1119]. Землевладелец выступал против непопулярной меры, которую не следует проводить и без того непозволительно ведущему себя монарху.

Петербургские сплетники попытались связать покушения на императора и его роман. Так, после взрыва в Зимнем дворце началось активное обсуждение, каким образом злоумышленникам удалось проникнуть в императорскую резиденцию. Конечно, для многих ответ был столь же очевидным, как для адмирала И.А. Шестакова: «…всем нам известно, какого рода улей Зимний дворец, как в нем многочисленны трутни и как легко входят в него желающие видеть кого-либо в пятитысячном дворцовом населении»[1120]. Хотя дворец находился вне сферы действия полиции, подчиняясь министру двора, ответственность за взрыв была возложена на петербургского временного генерал-губернатора И.В. Гурко. Близкий друг последнего Е.М. Феоктистов в воспоминаниях утверждал, что А.В. Адлерберг препятствовал генерал-губернатору в подчинении дворца полиции, потому что там проживала Е.М. Долгорукова, ходить к которой с конвоем государю было бы «неудобно»[1121].

Предпринимались попытки обнаружить какую-то мистическую связь между «безнравственным» поведением императора и покушениями на него. Например, ходил слух о том, что преждевременная смерть ждет того из Романовых, кто женится на Долгоруковой. При этом намекали на судьбу Петра II[1122]. В то время как проповедники убеждали паству, что Бог наказывает русский народ за грехи, «попуская» совершаться покушениям, некоторые представители общества могли воспринимать их как «Божью кару» самому Александру II за «попрание божеских и людских законов!»[1123].

Следует заметить, что кроме подробностей личной жизни определенное влияние на отношение к государю оказывал его возраст. Российские монархи не были долгожителями: убитый народовольцами Александр II был кроме Екатерины II единственным правителем Российской империи, перешагнувшим рубеж шестидесяти лет. Конечно, едва ли можно найти в высказываниях частных лиц о нем что-то сравнимое с эпитетами П.Ф. Алисова (напомню только «парализованную дохлятину»), однако источники позволяют зафиксировать отношение к императору как к «старику»[1124]. После взрыва 5 февраля великолуцкий лесничий Тугаринов советовал крестьянам пойти в Петербург «попросить Царя передать царство Сыну, так как Царь уже стар»[1125]. Сосланный в Архангельскую губернию по настоянию родителей за «мотовство и дебош» граф Головин выразился еще более определенно: царь должен царствовать до шестидесяти лет, а потом передать престол наследнику, потому что у него «теперь уже ослабел ум и способности»[1126]. Впрочем, по сравнению с восьмидесятилетним германским кайзером Александр II мог казаться и относительно «молодым». Любовные похождения императора в этом случае могли служить доказательством «дееспособности» шестидесятитрехлетнего монарха[1127].

Династический скандал и относительно пожилой возраст, столь активно использовавшиеся революционной пропагандой для дискредитации Александра И, едва ли следует рассматривать как единственные или главные факторы, определявшие отношение к