Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

программу, так и за подбор лиц, отвечавших за ту или иную сферу управления. В брошюре «Черный передел реформ Александра И. Письма из Москвы за границу», изданной в 1882 году в Берлине, М.М. Стасюлевич, рассказывая об отношениях между уже покойным монархом и М.Т. Лорис-Меликовым, утверждал: «…император принадлежал к числу таких личностей, которых можно было обмануть не иначе, как с их молчаливого согласия»[1172].

Как писал В.М. Флоринский, «все промахи и недочеты общественное мнение ставило на счет государю, будто бы не умевшему выбирать себе талантливых и честных сотрудников»[1173]. Среди дел об оскорблении величества встречаются выпады против личных трат Александра II и императорской фамилии: «Государь даром берет деньги», «Когда родится в императорском доме какая-нибудь, то ей сейчас назначают 200 000 р.»[1174].

Также все «задушения», как отозвался о мерах борьбы с терроризмом М.И. Семевский[1175], списывались на счет Александра II, заставляя думать о нем как о «властолюбивом деспоте», ради личной безопасности которого вся Россия оказалась под подозрением. Такой взгляд на монарха отнюдь не способствовал сочувствию ему как жертве террористических покушений. Очевидно, окружение императора осознавало, что чрезмерные репрессии могут подорвать его престиж. А.А. Киреев в дневнике 15 марта 1880 года, сразу после назначения М.Т. Лорис-Меликова, одобрил эту меру, аргументировав тем, что «государю-то, пожалуй, вешать не слишком удобно»[1176].

Отношение к Александру II как к мишени террористов, обусловленное разными моделями восприятия монарха, мало изменялось от воздействия череды покушений, следовавших одно за другим. Особенно это касалось модели, в которой монарх рассматривался как «помазанник Божий». Во всех остальных случаях можно наблюдать колебания, спровоцированные такими заметными событиями, как повторный брак императора или смена политического курса, но они не были значительными. На убеждение, что Александр II является воплощением милосердного монарха (или «старого развратника»), мало воздействовали внешние события. То же, как ни парадоксально, характерно для тех, чье отношение к императору определялось оценкой его политического курса. Репрессивные меры, проводившиеся в жизнь до февраля 1880 года, были недостаточны для того, чтобы смягчить «охранительные» круги, обвинявшие власть в «бездействии». Показателен выпад статского советника Т.Т. Кириллова, который в ноябре 1881 года анализировал события последних нескольких лет: «…самое применение репрессий производилось с крайней нерешительностью, а в некоторых случаях даже втайне, как будто устыжая власть»[1177]. «Диктатура, сердца» только укрепила их в этом мнении. И ноября 1880 года, в разгар «новых веяний», шталмейстер двора Н.С. Мальцов отозвался о новом либеральном направлении правительства как о «совершенно лишнем» и «вредном», поскольку оно «может показаться слабостью», но не предотвратит беспорядков. «Раз стали на путь уступок — я не знаю, где можно остановиться»[1178].

Равным образом ликование и недолговечные надежды либералов были связаны с фигурой М.Т. Лорис-Меликова, а не с тем, кто подписал это назначение. Отсутствие скорых и видимых успехов либеральной программы постепенно умеряло эту восторженность. При такой устойчивости моделей восприятия Александра II практически не имеет значения, высказывалось ли то или иное мнение о цареубийстве после покушения 19 ноября или 5 февраля.

4. Цареубийство 1 марта 1881 года

Параллельно с устойчивыми моделями восприятия императора существовала динамика мнений о нем как о мишени террористов, провоцировавшаяся чередой народовольческих покушений. Взрыв поезда 19 ноября 1879 года прогремел на всю Россию, заставив общество заговорить о террористах. В этих разговорах поразительно мало уделялось внимания непосредственно мишени, разве только случайности с изменением расписания поездов. Можно предположить, что на такое восприятие отчасти повлиял тот факт, что царь не был участником этой катастрофы. Резонанс был бы куда больше, находись он в одном из вагонов, сошедших с рельсов. Наблюдая за окружающими, вел. кн. Константин Константинович записывал в дневнике 20 ноября: «Меня поразило, что это известие не произвело слишком потрясающего впечатления у нас в Экипаже и было принято довольно холодно. В семье у нас было то же. Происходит ли это от привычки к покушениям, от всеобщего ли неудовольствия ходом текущих дел и полного равнодушия — не знаю»[1179]. Впрочем, не следует судить по этой записи об отношении всего общества к взрыву[1180]. Покушение в Зимнем дворце произвело впечатление и масштабом замысла, и многочисленностью случайных жертв, но об императоре по-прежнему говорили удивительно мало. Произошло двойное замещение: с одной стороны, 5 февраля под угрозой оказалась жизнь почти всех членов императорской фамилии, так что личность основной мишени отошла на второй план.

С другой стороны, куда больше внимания и сочувствия привлекли случайные жертвы — нижние чины л. — гв. Финляндского полка.

1 марта 1881 года император Александр II погиб. Ситуация цареубийства нарушила устоявшиеся за многие годы традиции оплакивания усопшего монарха, принуждая подданных решать, каким образом им следует воспринимать не смерть, но убийство государя. Первые дни после цареубийства были временем господства эмоций; попытки рационально осмыслить произошедшее стали предприниматься лишь спустя какое-то время.

1 марта 1881 года петербуржцы, ставшие очевидцами взрывов, услышавшие «глухие звуки» или узнавшие новость от взволнованной прислуги, собирались на площади перед Зимним дворцом. Современники фиксировали разнообразные проявления скорби: собравшиеся перед Салтыковским подъездом люди, близкие ко двору, «снимают шляпы. Плачут. Крестятся. У всех на глазах слезы»[1181]. Проникший во дворец вслед за генералом Н.И. Бобриковым В.В. Воейков увидел там «угрюмые и печальные лица». У генерала Н.О. Розенбаха, начальника штаба войск гвардии и Петербургского военного округа, «по щекам катились слезы», а генерал Родионов при известии о смерти императора «громко зарыдал, прислонившись к притолоке так, что пришлось его поддержать»[1182]. Государственный секретарь Е.А. Перетц видел, как «почти все плакали. Горе было неподдельное»[1183]. Юрист И.С. Леонтьевич 15 марта 1881 года писал жене в Одессу, что статс-секретарь К.А. Скальковский, чиновник горного департамента, к которому он зашел с визитом, «плачет, как ребенок, по случаю смерти Государя». О себе же Леонтьевич сообщал, что он «до сих пор не может освоиться с этой ужасной новостью»[1184]. Земский деятель Н.Ф. Фандер-Флит день за днем фиксировал в своем дневнике: «Невыразимо тяжело […]. Бьет лихорадка, нервы натянуты» (1 марта), «голова тяжела, а на душе еще хуже» (2 марта), «заехал к Хитрово поделиться с этим хорошим человеком тяжелыми впечатлениями» (4 марта)[1185]. Наблюдавший за настроениями населения Варшавы обер-полицмейстер Н.Н. Бутурлин зафиксировал следующую динамику: в первые часы после получения известия о цареубийстве «разговоры и комментарии» вращались «более в отвлеченной сфере психологических созерцаний, чем в сфере политики и практических взглядов». Только спустя какое-то время «заговорил ум и рассудок»: общество стало задаваться