Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

3. Покушения на политика

1879–1881 годы были для Российской империи временем общего «недовольства» существующим порядком вещей. Годами копившееся раздражение достигло апогея к концу 1870-х годов. Русско-турецкая война 1877–1878 годов продемонстрировала обычные неурядицы российской государственной машины. Возможно, реакция на открывшиеся злоупотребления интендантского ведомства, несогласованные действия военного командования, неудачные штурмы Плевны и т. п. не была бы столь острой, если бы эта война не начиналась с таких надежд, если бы после мира в Сан-Стефано не было Берлинского трактата, если бы за болгарской конституцией последовали домашние реформы… На праздничном обеде, последовавшем за молебном по поводу «чудесного спасения» 19 ноября 1879 года, счетовод Главного общества российских железных дорог Чайковский назвал ходивших за Дунай «дураками». На замечание, что за Дунаем командовали вел. кн. Николай Николаевич, цесаревич Александр Александрович и другие великие князья, «даже сам Государь Император находился во время войны за Дунаем», Чайковский сказал: «Такие же дураки, как и вы. И все правительство не умнее»[1128].

Кроме всего прочего, война ощутимо отразилась на финансовом положении населения. 26 декабря 1879 года в трактире отставной унтер-офицер Талечинский возмущался тем, что «хлеб и продукты с каждым днем делаются все дороже, а Государь Император не обращает внимания», потому «хорошо делают, что хотят его убить, да стрелять не умеют»[1129]. Забыв о том, по чьей инициативе в действительности война была начата, общество стало обвинять правительство в развязывании бессмысленного, дорогостоящего («мильярд [так! — Ю.С.] рублей нашли на освобождение каких-то братьев»[1130]) и кровавого внешнеполитического конфликта. Списки со стихотворения присяжного поверенного А.А. Ольхина «У гроба» сотнями экземпляров расходились по стране, молодежь распевала на сходках:

Там, где Плевна, дымится огромный курган —

В нем останки еще не догнили:

Чтоб уважить царя, в именины его

Много тысяч «своих уложили»…

Именинный пирог из начинки людской

Брат подносит державному брату;

А на родине ветер холодный шумит

И разносит солдатскую хату…[1131]

Не способствовало укреплению авторитета власти и нараставшее с каждым годом революционное брожение. Ужесточавшиеся меры борьбы с ним не только не решали проблему, но лишь сильнее подчеркивали беспомощность администрации. Иронично описанные в нелегальной литературе меры обеспечения безопасности императора, долгое время, как и его предшественники, обходившегося вообще без охраны, действительно имели место. В августе 1880 года по пути следования царского поезда в Ливадию были расставлены цепью тысячи солдат и крестьян, пригнанных охранять полотно железной дороги в разгар страды. По отзыву Д.А. Милютина, «на царский поезд привыкли уже смотреть как на какой-то форт, который ежеминутно может быть взорван»[1132]. Охраной из донских казаков окружили себя с 1879 года многие высшие бюрократы. Эта мера вызывала насмешку у населения Петербурга: одни говорили, что министры ездят с казаками из тщеславия, другие, что тем самым они пытаются убедить государя, что «жизнь их в опасности, так как они вредны социалистам»[1133]. Злые языки утверждали, что террористы подкидывали в коляску петербургскому градоначальнику генералу А.Е. Зурову записки: «Не беспокой казаков, / Мы не бьем д[урако]в»[1134].

Зримым символом «беспомощной испуганности»[1135] властей в Петербурге стали дежурные дворники, появившиеся вследствие приказа петербургского временного генерал-губернатора И.В. Гурко у каждого дома с 9 апреля 1879 года. Они должны были кроме всемерной помощи полиции следить, чтобы не расклеивались объявления и «не было разбрасываемо предметов, причиняющих вред»[1136]. К.Ф. Головин в воспоминаниях, описывая столицу, где у каждого дома «лежа караулил спящий дворник», утверждал, что ее жители «неистощимо смеялись над этим неуклюжим надзором за городом, не мешавшим нисколько победоносному шествию революции»[1137]. Е.В. Богдановичу было не до смеха. Он полагал, что эта мера только на руку террористам: вынужденные срочно искать новый персонал домовладельцы берут всех подряд, потому обязательно «помимо неспособных, нерадивых и продажных имеются прямо агенты революционного комитета»[1138]. Результатом введения этой меры, по отзыву гласных столичной думы, стало только уменьшение числа мелких краж; ни одного политического преступления дворники не раскрыли. Между тем на их содержание из городской казны за год было потрачено свыше миллиона рублей[1139].

В провинции местная администрация, стремясь выслужиться в борьбе с террористами, совершала много бестактных и даже откровенно глупых поступков. Таврический вице-губернатор А.П. Булюбаш в отсутствие губернатора по доносу авантюриста Апостолова ловил террористов, якобы готовивших взрыв ялтинской шоссейной дороги при проезде императора. Желая раскрыть «заговор» самостоятельно, он не сообщил о готовящемся «покушении» ни жандармам, ни прокуратуре. В результате был арестован начальник станции Индийского телеграфа Роберт Юрин, имевший неосторожность охотиться вблизи предполагаемого места взрыва. Английскому подданному повезло — он был тотчас отпущен симферопольским полицмейстером. Не пострадал даже Апостолов, которому только был «сделан выговор»[1140]. Эта история уникальна только одним: счастливым разрешением для всех участников. Многим заподозренным в каких-то связях с «крамолой» везло куда меньше. После процесса Ста девяноста трех, большая часть подсудимых которого была оправдана за отсутствием доказательств совершения преступления, административная ссылка, существовавшая и ранее, приобрела огромные масштабы. Губернаторы использовали право ссылать без суда («за простое знакомство, за неосторожное слово в письме»[1141]) настолько произвольно, что бесконечная череда сосланных начала стеснять административную власть северных и северо-восточных губерний[1142]. Анонимный корреспондент М.Т. Лорис-Меликова указывал на то, как бесконтрольная власть местной администрации отвращает от служения на общественном поприще лучших людей, осознающих, что «всякое слово правды, ими сказанное, может вызвать, по меньшей мере, veto губернатора, при избрании их в общественные должности, а то, может случиться, что они, как неблагонадежные, подвергнутся административной ссылке»[1143]. У административной ссылки была и другая сторона: по мнению многих, лица, высланные за «неблагонадежность», распространяли «революционную заразу» среди молодежи тех губернских и уездных городов, куда попадали[1144].

Д.А. Милютин в начале января 1880 года оценивал произвол администрации и полиции как небывалый и «безграничный»: «…еженощные обыски и беспрестанные аресты не привели ни к какому положительному результату и только увеличивают общее недовольство и ропот»[1145]. На одном из заседаний Верховной распорядительной комиссии был поднят вопрос о порядке производства обысков. Рассмотренные к этому времени членами комиссии дознания по политическим делам позволили им выявить «повторяющиеся случаи неправильного применения сих правил [правила производства дел политического характера от 1 сентября 1878 года. — Ю.С.], сопряженного с лишением свободы заподозренных в политической неблагонадежности,