Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

русских «отцов», это обстоятельство не должно служить для смягчения их участи, потому что они смеют посягать на царя. Штабс-капитан И.И. Астапов, корреспондент московского генерал-губернатора, «старый кавказец», обещал сделать «военный суд и расправу» над своими сыновьями-студентами, если те «не будут меня почитать». Своим отношением к детям он хотел явить пример для подражания: так же надлежит поступать правительству с бунтующей молодежью[1084].

Безусловное осуждение любых покушений на монарха как «помазанника Божьего» влияло и на рассмотрение других вопросов, поднятых событиями 1879–1881 годов. Допустимо было осознавать несовершенство системы образования, видимый упадок религии, произвол администрации и т. д., но ни одно из этих обстоятельств не могло послужить для оправдания действий террористов в глазах тех представителей общества, которые считали, что государь должен быть неприкосновенен[1085].

Представление о русском монархе как о «помазаннике Божьем» существовало во многом отдельно от личности правителя, находящегося в тот или иной момент у власти. И.Д. Делянов, проговорившийся, что цареубийство в принципе возможно, лишь бы оно совершалось с соблюдением «приличий», т. е., устраняя конкретную личность, не наносило бы удар по идее неприкосновенности Священной Особы Государя Императора, в своих взглядах не был одинок. С.Ю. Витте в воспоминаниях утверждал, что некоторые из «самых близких к покойному государю» людей в ответ на его расспросы о гипотетическом продлении царствования Александра II еще на десять лет высказывали мнение, что в этом случае «главное влияние утвердилось бы в совершенно невозможных руках». При этом они добавляли: «…об этом не надо говорить, чтобы не ослабить силу сокрушающего впечатления, которое может в будущем укрепить и нравственно объединить Россию»[1086].

2. Покушения на человека

Размышлявшие о цареубийстве представители русского общества редко поднимались до такого уровня абстракции, чтобы не замечать, что террористы покушаются именно на императора Александра II. Отношение к личности монарха явно или неявно присутствует в большинстве рассуждений о террористических актах «Народной воли». Оно то становится решающим аргументом при формировании мнения о терроре, то отступает на второй план.

Р. Уортман пишет о том, что все правление Александра II было основано на «сценарии любви». Официальная пропаганда подчеркивала такие черты личности императора, как любовь к подданным, доброту, жертвенность[1087]. Обращаясь к власти, подданные апеллировали к образам Царя-Освободителя, предлагавшимся в информационном поле официальной пропагандой, поддерживавшимся церковью и легальной печатью. В письмах и стихотворениях, адресованных Александру II и Александру III, упоминались «великие и достославные благодеяния светлого и радостного для России Царствования»[1088]. Императору приписывалось желание «освобождать людей, чтобы все назывались людьми без различия и чтобы никто не сделал зла ближнему»[1089]. Речь шла не только об отмене крепостного права («Который среди всех невзгод / Из рабства вывел свой народ»[1090])», но и об освобождении братьев-славян («И за скалистыми горами / Мильонам Ты свободу дал»[1091]). При этом, казалось, подданным, рассуждавшим о личных качествах государя, куда важнее были черты христианина («Во всем мире не было и нет из царей, подобных на земле Ангельской душе Твоей от начала мира, чтобы из царствующих особ кто бы так сердобольно ходил по баракам на войне за больными»[1092]), чем политика. Упоминания о даровании «нового суда»[1093] терялись среди рассказов о спасении «убогих» от «нужд и лишений», о любви к детям и т. п.[1094]

Особенный интерес представляет мотив милосердия «Царя-Ангела» к покушавшимся на него «злодеям», практически не встречающийся в информационном поле. Сюда относится не только помилование части преступников, осужденных на казнь по процессу «Шестнадцати»[1095], но и приписанные Александру II Я. Постоевым в письме А.А. Сабурову слова резолюции на делах преступников-гимназистов: «Это не преступники, а дети. Оставьте их без третьего блюда»[1096]. Наиболее полно отношение монарха к террористам было описано в стихотворении Б. Гроссмана:

Ты снисходил порой, как Бог,

Ты много зла прощал,

Ты всем врагам отмстить бы мог,

А ты о них страдал…[1097]

Уверенность, что Александр II «человек дивного сердца», по отношению к которому «просятся на уста слова “Твое бо есть еже миловати”»,[1098] мы находим не только в записках, предназначавшихся высочайшим корреспондентам, но и в дневниках современников[1099]. Важно подчеркнуть, что на рассуждения о личных качествах императора их авторов провоцировали сообщения об очередном покушении. Образ «Царя-Ангела» приходил в непреодолимое противоречие с попытками цареубийства. Гласный Петербургской думы Н.В. Лат-кин, размышляя о покушениях, писал: «..все отдают Ему [Александру И. — Ю.С.] должную справедливость, сожалеют Его, говорят, что истинно Он добрый человек, любит Россию и свой народ […]. А смотрите, в Его Императорское Величество стреляют, Его хотят взорвать на воздух, как нелюбимого человека, а между тем все и вся Россия искренне Его любит, и, вероятно, те же самые социалисты не могут не сознавать истины, что он добрый Монарх и любит свой народ [курсив мой. — Ю.С.]»[1100].

Решения вопроса о том, как возможны покушения на «доброго Государя», предлагались разные. Н.И. Пирогов приписывал террористам отношение к монарху именно как к символической фигуре, утверждая, что ими движет ненависть не к государю, но к государственности[1101]. После цареубийства он писал в дневнике: «…высоко гуманная личность Александра II не могла быть прямой целью цареубийства»[1102]. Другой возможный ответ на этот вопрос был тесно связан с мнением о внутреннем положении страны. Не государем, но правительством «недовольны многие, почти все на Руси»: Александр II оказался заложником этого недовольства[1103]. Наконец, существовал ответ, вытекавший из идеи верноподданнической любви: «Нелюбим ими [цареубийцами. — Ю.С.] был Благодетель»[1104].

Отдельно стоит сказать несколько слов о столь тщательно создававшемся пастырями церкви образе «мученика». Конечно, усилия их не пропали зря: определение «царь-мученик» прочно вошло в язык современников. Уже 2 марта 1881 года на экстренном заседании Санкт-Петербургской городской думы городской голова барон П.Л. Корф закончил речь, посвященную произошедшему накануне цареубийству, словами: «…к имени Царя-Освободителя прибавилось имя Царя-Мученика, и я думаю, что отныне название “Царь-Освободитель” навсегда будет соединено с именем “Царя-Мученика”»[1105]. 3 марта служащие 1-й Киевской гимназии свидетельствовали свое «потрясение» «внезапной мученической кончиной Царя-Освободителя»[1106]. В этот же день отставной поручик л. — гв. Гродненского полка О.О. Смуркович, не обязанный, в отличие от служащих Министерства народного просвещения, выражать верноподданнические чувства, свидетельствовал таковые министру императорского двора, поскольку был «поражен» «постигшим нас несчастьем вследствие утраты Священной Особы обожаемого нами Монарха Александра Николаевича, мученически почившего в Бозе»[1107]. Наблюдение за использованием определения «мученик»