История России. От первых Романовых до Павла I - Андрей Николаевич Сахаров

Росло и число антидворянских выступлений – в 1768 г. их было около шести десятков. В них все более острой критике подвергались недоступные для других сословий привилегии дворян. Это не могло не обеспокоить руководство Комиссии, откровенно боявшейся продолжения прений. Придумали достойный для неорганизованного и невежественного большинства депутатов выход: по распоряжению маршала А. И. Бибикова (читай – Екатерины) депутатам на заседаниях медленно и внятно читают все законы об имущественных правах с 1740 по 1766 г., читают Соборное Уложение 1649 г., трижды зачитывают «Наказ» и еще около шестисот указов. Работа Комиссии фактически парализована, искали только благозвучного повода для её прекращения. И он нашелся: в конце 1768 г. с началом Русско-турецкой войны Комиссия «временно» распущена (некоторые частные комиссии продолжали работу вплоть до 1774 г., но общее собрание более не созывалось, потому и утвердилось название – «Уложенная комиссия 1767–1768 гг.»). Причина роспуска Комиссии не только и не столько в росте антидворянских выступлений, а в разочаровании императрицы: нет реальных результатов работы депутатов, когда основные принципы выношенного ею «Наказа» остались вроде бы и не замеченными, их просто-напросто как бы и не было. Как справедливо замечает современный историк А. Б. Каменский, «она явно переоценила своих подданных. Не имевшие опыта законодательной парламентской работы, в большинстве плохо образованные, они… в целом отражали общий низкий уровень политической культуры народа и не в состоянии были подняться над узкосословными интересами ради интересов общегосударственных».

Все же при общем неуспехе работы Комиссии исследователи отмечают ряд бесспорно положительных результатов её деятельности. Во-первых, была выполнена поставленная в Манифесте от 14 декабря 1766 г. задача созыва Уложенной комиссии: «дабы лучше нам узнать нужды и чувствительные недостатки нашего народа». Наказы избирателей своим депутатам, их выступления в Комиссии и прения по ним дали богатейший материал для определения планов на будущее. Как известно, в последующем законодательстве были реализованы многие из высказанных дворянством и горожанами претензий. Тем самым заключение императрицы: «Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещися должно», отнюдь не дежурная фраза. Во-вторых, работа Комиссии сыграла уникальную роль в распространении в широких кругах общества идей французских просветителей. Именно на заседаниях Комиссии впервые в России гласно встал вопрос о необходимости реформирования существующей системы. И все это под прямым воздействием «Наказа» Екатерины II, хотела или не хотела этого она сама. Надо помнить, что в 1767–1796 гг. не раз переиздававшийся «Наказ» (общий его тираж составил до 5 тыс. экземпляров), по специальному указу должен был обязательно читаться в правительственных учреждениях наравне с «Зерцалом правосудия» Петровской эпохи. В-третьих, созыв и работа такого представительного собрания имели большое значение для укрепления власти Екатерины II, разрушения представления о незаконном захвате ею трона. Наконец, в-четвертых, принимая все утверждения исследователей о том, что Комиссия «не была ни парламентарным, ни каким-либо иным законодательным собранием», все же это был первый опыт создания представительного учреждения в истории России нового времени. Пусть и неудачный в решении главной своей задачи – создания отвечающего требованиям времени Уложения.

§ 5. Неудавшаяся попытка решения крестьянского вопроса

Политика Екатерины II в основном (и «вечно» актуальном) вопросе российской действительности – крестьянском – оставалась в целом традиционно неизменной: вопреки первоначальным заверениям императрицы о своей приверженности идеям «просвещенного абсолютизма» при её правлении под крепостной гнет попали многие миллионы ранее свободных крестьян. Факт этот настолько расходился с декларациями Екатерины II, что именно на него в первую очередь обратил внимание А. С. Пушкин: «Екатерина уничтожила звание (справедливее – название) рабства, а раздарила около миллиона государственных крестьян (т. е. свободных хлебопашцев) и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции».

Историки давно уже (впрочем, с большей, чем позволяют факты, уверенностью) выделили основное противоречие екатерининского «века Просвещения»: императрица «хотела столько просвещения и такого света, чтобы не страшиться его «неминуемого следствия». Но такая оценка вызывает естественные вопросы: а были ли соответствующие условия для уничтожения «рабства», созрели ли они ко времени правления Екатерины II настолько, что необходимость радикального изменения социальных отношении осознавалась обществом?

Не затрагивая тонкостей вяло текущей в литературе полемики, обратимся к авторитетному мнению на этот счет С. М. Соловьёва. Подробно и обстоятельно изучив работу Уложенной комиссии 1767 г., он четко определил главное её назначение: она была созвана о целью «познакомиться с умочертанием народа, чтобы испытать почву прежде, чем сеять, испробовать, что возможно, на что будет отклик и чего еще нельзя начинать». Это заключение полностью совпадает с мнением самой императрицы относительно задач Комиссии: «Мысль – созвать нотаблей – была чудесная. Если удалось мое собрание депутатов, так это от того, что я сказала: «Слушайте, вот мои начала; выскажите, чем вы недовольны, где и что у вас болит? Давайте пособлять горю; у меня нет никакой предвзятой системы; я желаю одного общего блага: в нем полагаю мое собственное. Извольте же работать, составлять проекты: постарайтесь вникнуть в свои нужды». И вот они принялись исследовать, собирать материалы, говорили, фантазировали, спорили; а ваша покорная услужница слушала, оставаясь очень равнодушной ко всему, что не относилось до общественной пользы и общественного блага». Таким образом, созыв Комиссии имел для императрицы прежде всего интерес практический. И что же было ответом? «От дворянства, купечества и духовенства послышался этот дружный и страшно печальный крик: “Рабов!” Такое решение вопроса о крепостном состоянии выборными Русской земли в половине прошлого века, – подытоживает С. М. Соловьёв, – происходило от неразвитости нравственной, политической и экономической. Владеть людьми, иметь рабов считалось высшим правом, считалось царственным положением, искупавшим всякие другие политические и общественные неудобства». Для того чтобы основательно подорвать «представление о высокости права владеть рабами», как известно, понадобилось целое столетие. Тем самым для освобождения крестьян почва оказалась совершенно не подготовленной. Разочарованная и обескураженная, но прагматичная Екатерина вынуждена была «предоставить времени удобрение почвы посредством нравственно-политического развития народа». В результате, как она писала, «я дала им волю чернить и вымарать (из ”Наказа”. – М.Р.) все, что хотели. Они более половины того, что написано мною было, помарали… и я запретила на оного инако взирать, как единственно он есть (в напечатанном виде. – М.Р.) правила, на которых основать можно мнение, но не яко закон».

Об изначальной позиции императрицы по вопросу о крепостном праве можно судить достаточно определенно, хотя она на этот счет и не делала четко сформулированных публичных заявлений. Так, характеризуя степень «просвещенности» общества той поры, она в своих «Записках» пишет о своих заблуждениях насчет степени готовности общества поддержать начинания, направленные на изменение положения тех, «кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления». «Едва посмеешь сказать, – горюет она, – что они такие же люди, как мы, и даже когда я