Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

взгляд. Приказ о назначении, бывшем предметом дискуссии, лежал перед ним; место, намеченное для имени Рэндала Холлса, все еще пустовало. Он знал, что побежден и что самое лучшее для него и Холлса смириться с этим фактом.

Олбемарл взял перо, обмакнул его в чернильницу и придвинул к себе документ:

— Так как вы уполномочены его величеством, не может быть никаких возражений.

Быстро скрипя пером по бумаге, он внес туда имя сэра Харри Стэнхоупа, с горечью размышляя о том, что с таким же успехом мог вписать в документ имя Нелли Гуинн. Посыпав надпись угольным порошком, Монк молча протянул бумагу визитерам, устремив на них тяжелый взгляд.

Оба посетителя поднялись с улыбками.

— Преданный слуга вашей светлости, — кланяясь, впервые заговорил сэр Харри. — Я буду стараться достойно исполнить свои обязанности и уничтожить все сомнения, которые может вызывать у вашей светлости моя молодость.

— К тому же, — добавил Бакингем, ободряюще улыбаясь Олбемарлу, — молодость — недостаток, неизбежно устраняемый самой жизнью.

Олбемарл медленно поднялся, и оба гостя удалились с поклонами.

Затем он тяжело опустился на стул, сжал голову руками и выругался сквозь зубы.

Часом позже явился Холлс, сияющий и выглядевший помолодевшим в своем великолепном красном камзоле, чтобы быть сокрушенным новостью, вновь поставившей его в положение одураченного Фортуной.

Однако, как бы глубоко он ни был ранен в душе, внешне это на нем не отразилось. Куда более возбужденным был Олбемарл, в весьма крепких выражениях поносивший разлагающее влияние двора и порождаемые им безобразия.

— На это место нужен настоящий человек, а они вынудили меня отдать его бездельнику, размалеванной кукле в штанах!

Холлс припомнил обличения Такером нынешнего правительства и начал понимать, насколько он и его сподвижники были правы в своей уверенности, что народ готов восстать и расчистить эти авгиевы конюшни.[918]

Олбемарл пытался утешить его надеждой на скорое появление очередной вакансии.

— Которую снова выхватит какой-нибудь погрязший в долгах сводник, стремящийся спастись от кредиторов, — промолвил Холлс, обнаруживая наконец горечь, переполнявшую его душу.

Олбемарл печально глядел на него:

— Я знаю, Рэндал, что это явилось для вас тяжелым ударом.

Полковник взял себя в руки и принужденно рассмеялся:

— Тяжелые удары сыплются на меня постоянно.

— Да, знаю. — Опустив голову, Олбемарл подошел к окну и вернулся назад, остановившись перед полковником. — Держите меня в курсе вашего местопребывания и ждите от меня вестей. Не сомневайтесь, я сделаю все, что от меня зависит.

Во взгляде полковника блеснул огонек надежды.

— Вы и вправду считаете, что может подвернуться что-нибудь еще?

Герцог сделал паузу, во время которой его лицо помрачнело.

— Откровенно говоря, Рэндал, я не особенно на это рассчитываю. Как вы сами понимаете, для вас и вам подобных такие шансы редки. Но неожиданное может произойти быстрее, чем мы осмеливаемся надеяться. Если это случится, не сомневайтесь, что я о вас не забуду.

Поблагодарив его, Холлс поднялся, чтобы уходить, всем своим видом выражая уныние.

Олбемарл наблюдал за ним из-под густых бровей. Когда Холлс подошел к двери, герцог остановил его:

— Одну минуту, Рэндал!

Полковник повернулся, поджидая, пока Олбемарл не подойдет к нему. Его светлость был погружен в раздумье и, казалось, колебался, стоит ли ему говорить.

— Надеюсь, вы не нуждаетесь в деньгах? — спросил он наконец.

Жест и усмешка полковника являли собой стыдливое признание в обоснованности подозрений герцога.

Взгляд Олбемарла несколько секунд оставался неподвижным. Затем он вынул из кармана явно не слишком тяжелый кошелек и развязал его:

— Если долг поможет вам до тех пор, пока…

— Нет-нет! — воскликнул Холлс, чья гордость восстала против принятия почти что милостыни.

Отказ его был искренним лишь наполовину, но Олбемарл не настаивал. Туго завязав кошелек, он сунул его в карман, и на его лице отразилось облегчение.

Глава 11

ОТВЕРГНУТАЯ ЖЕНЩИНА

Полковник Холлс возвращался назад пешком. Поездка в экипаже или по воде была теперь не для него, так как рухнула последняя преграда между ним и нищетой.

Конечно, выход из положения существовал, но в высшей степени отчаянный: участие в мятеже, к которому тщательно пытался привлечь его Такер. Мысль об этом начала шевелиться в голове у Холлса, когда он, волоча отяжелевшие ноги, брел к Темпл-Бару,[919] задыхаясь от необычайной для конца мая жары. Полковника одолевало искушение не только потому, что в восстании заключалась его единственная надежда на спасение от голода, но и вследствие возмущения несправедливыми действиями правительства, которое выбрасывало опытных солдат, вроде него, в сточные канавы, покровительствуя ничтожным фаворитам, игравшим роль сводников при распутном монархе.

Порок, говорил он себе, стал единственным пропуском на службу в Англии после реставрации Стюартов. Такер и Ратбоун были правы. По крайней мере, их действия были оправданы необходимостью спасения страны от терзающей ее чумы морального разложения — болезни, куда более страшной, чем настоящая чума, которая, как рассчитывали республиканцы, может побудить нацию осознать свое положение.

Конечно, в случае неудачи его ожидает гибель. Но коль скоро жизнь — единственное, что он теперь может поставить на кон, к чему колебаться? Что, в конце концов, стоит его жизнь, чтобы не сделать ее ставкой в последней игре с Фортуной? Эта богиня благоволит смелым. Возможно, в прошлом он не был достаточно смел.

Глубоко задумавшись, Холлс дошел до церкви Святого Клемента Датского, когда его внезапно остановило предупреждение:

— Держитесь подальше, сэр!

Полковник посмотрел направо, откуда донесся голос.

Он увидел человека с пикой, стоящего у запертой на замок двери, на которой красной краской были намалеваны крест и надпись: «Господи, помилуй нас!»

Полковник вздрогнул, словно столкнулся с чем-то нечистым и ужасным. Поспешно перейдя на другую сторону улицы, он на мгновение задержался там, глядя на закрытые ставни пораженного болезнью дома. Это зрелище было для Холлса внове, ибо, когда он проходил здесь неделю назад, эпидемия, хотя уже поражала людей по соседству, была все же ограничена Бутчерс-роу на северной стороне церкви и отходящими от нее небольшими улицами. Случай чумы на основной дороге между Уайтхоллом и Сити служил грозным свидетельством ее распространения. Инстинктивно ускорив шаг, Холлс задумался о пользе, которую могут извлечь революционеры из ужасной болезни. Постоянные беспокойные и сумбурные размышления затуманили обычную ясность его ума, и он уже начинал становиться на точку зрения, что чума — это наказание, которому Господь подверг нечестивый город. Следовательно, Небеса должны быть на стороне тех, кто стремился к очищающим переменам.

Когда полковник поднимался на Ладгейт-Хилл в сторону собора Святого Павла, решение было принято. Вечером он повидает Такера и свяжет свою судьбу с республиканцами.

Войдя на Полс-Ярд, Холлс увидел солидную