Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Ветлицкий поморщился:

– Я, вообще-то, учитель.

– Учитель – это специальность, и ты от ответа не увиливай.

– Могу стихи писать.

– «Могу стихи писать», – передразнил Старцев своего спутника. – Так и скажи, мол, призвание у меня быть графоманом.

– Не совсем графоманом, меня Роман Лунин в Москву от Красногорского края отправлял, на Всесоюзное совещание молодых литераторов, вместе с долганской поэтессой Дусей Аксёновой и прозаиком Женькой Поповым.

– Незаметно было, чтобы вы со своим Женькой столицу нашей Родины удивили, а того и вообще в диссиденты записали, насколько я знаю.

– По Женькиной глупости и записали, в альманах «Метрополь», кажется, попал. Я тоже мог там оказаться, да только Попов мне говорит, что тебе, мол, рано. Ты лучше съезди в магазин на Горького, теперь она Тверской именуется, да купи себе пишущую машинку, а то пишешь чуть ли не гусиным пером, а в редакциях таких Несторов-летописцев не уважают, только если сильно талантливый, тогда, может, и пропустят.

– А ты, Ветла, видать, не сильно талантливый, если вместо того, чтобы народу глаза в забугорных альманахах открывать, за пишущей машинкой на Тверскую попёрся. – Старцев сосредоточенно крутил баранку своей «ласточки» и не упускал момента подтрунивать над невезучим поэтом.

– Я вообще считаю, что меня не столько Попов, сколько Бог отвёл от этого диссидентского альманаха. У Женьки потом набор его книги рассыпали. Из Союза писателей попёрли, не знаю, как он все годы до перестройки жил.

– Не знаешь, зато теперь Попов на коне, а ты по-прежнему у литературных мэтров на побегушках бегаешь, – усмехнулся Старцев, сбрасывая газ, потому что уже въезжали в город.

– Где ты видел в нашей дыре литературных мэтров?

– Ну, не у литературных мэтров, так у Минкульта на коленях каждый сборник выпрашиваешь, а они тебя пинают под зад и делают вид, что такого литератора, как Андрей Ветлицкий, не знают.

– Потому что я перед ними не пресмыкаюсь.

– На здоровье. К памятнику Пушкина, на Тверской, небось подходил, примеривался?

– Подходил, но не примеривался. Нам на Пушкина ровняться рановато.

– Или уже поздновато, где тебя высадить, светило ты наше литературное?

– А хотя бы и здесь. – Ветлицкий облегчённо вздохнул. Прямолинейность Германа действовала ему на нервы. «Если такой правдоруб, то не блуди по тайге в поисках того, чего не терял, а твори во славу родного Отечества, – высокопарно думало «литературное светило», – бери пример с того же Василия Пескова, сумел же рядовой журналист подняться до уровня…» – дальше Ветлицкий не мог сообразить, до какого же уровня поднялся автор «Таёжного тупика», если после его очерков о таёжных отшельниках почти все они вскоре повымерли один за другим. То ли им инфекцию посторонние люди занесли, то ли ещё по какой причине, но в живых осталась одна Агафья Лыкова, и то потому, что над ней кемеровский губернатор личное шефство установил. «Лыковы, ладно, а вот как бы теперь от предложения Германа отбояриться? – думал Андрей, отправляясь к себе, верней, на квартиру своей второй жены Валентины Дмитриевны, тоже учительницы литературы. – Правильно Валя говорит, что давно пора перестать за этим Германом таскаться, потакать осуществлению всех его авантюрных планов. Пускай кемчугский егерь выгребет своё золотишко из тайника, а дальше что? По виду не скажешь, что Иван Тимофеевич простак, физиономия та ещё. Станет он с нами по-честному делиться? Нет, не станет, сунет, скорей всего, как собакам кость, если вообще не пошлёт куда подальше».

Прохожие с удивлением поглядывали на странного пешехода, который, идя, разговаривал сам с собой чуть ли не в полный голос. Андрей тоже стал замечать за собой такую привычку, но избавиться от неё не мог, да и с кем ему было разговаривать: жена если не на работе, то вечно за школьными тетрадями просиживает; с учениками, с которыми он репетиторством занимается, тоже не поговоришь по душам. Вот и бубнишь сам себе под нос, сам с собой, чуть ли не вслух, мыслями делишься, а всё почему, да потому, что пора своей головой больше думать. Не зря Валентина говорит, что Герман на меня плохо влияет. Герман – плохо, а кто хорошо? Вспомнилось, как по подсказке Мирры Нестеровны попёрся в Магинск, к этому комсомольцу бывшему, Грине Сапрыкину. Был в той поездке и свой плюс, навестил город детства. «Ах, детство, золочёное колечко, давно пора, а с пальца жалко снять, – как говорила одна даже не поэтесса, а поэтка, но ведь кому-то пришлись по душе её бесхитростные строки. – Есть милый дом, над голубою речкой, да где теперь ту речку отыскать?» – У него тоже некогда был «милый дом, над голубою речкой», и дом был и речка, тогда ещё голубая, как мечта, бабушка была в его детстве. Дом большой, старый, чем-то напоминающий наседку, громоздился нескладно на окраинной, пристанской улице. Та улица, – насколько помнил Андрюшка, – кособока, отчего на одной из обочин в дождливый день вечно торчали телеги несчастных возчиков. Мальчишке нравилась их улица, зигзагом сбегающая к пристани, нравились летние речные сумерки с первой звездой над плёсом, далёкой, как огоньки бакенов на излуке, с простенькими и ржавыми, как бабушкин угольный утюг, катерами в затоне. Андрейка вечно сидел бы вот так, на лавочке, у ворот, вжимаясь в тёплые, накопившие за день солнечного тепла доски. – Неужели это всё было когда-то в жизни у Андрея? Иногда за бабушкой заезжал на телеге её деверь Николай Фёдорович и увозил на соседнюю улицу, погостить:

– А то моя Ганна совсем без тебя, Степановна, заскучала. – Только гостевание это продолжалось недолго, уже на следующее утро скрип старой телеги и переступание конских ног за забором извещали, что бабушкино отсутствие закончилось.

С приездом бабушки день наполнялся счастьем и радостью, как наполняется вечером пузатая стеклянная банка шипучим парным молоком. Молоко давала Майка, облезлая, с рыжими подпалинами на боках корова – предмет бабушкиных забот и огорчений. Андрейке казалось, что Майка старее самой бабушки, а та до того привыкла к корове, что представить их порознь нет никакой возможности. Корову выгоняли пастись на луг, или как его звали, – болото. На болоте росла плохая трава – куриная слепота и пикульки.

Любимым занятием бабушки были воспоминания об Андрейкином отце: «Отец твой на трубе хорошо играл, семнадцать вальсов знал. Да ты не кивай, не кивай, ты его уже не помнишь, отца-то. Бывалоче, на пристань из колхоза, где Андрей Харитонович председательствовал, приедете, ты зараз ко мне притулишься, тихий такой – всё пряник мусолишь, а он строго так спросит: «Бабушку