Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

не было, и только за прогалиной, у поворота тропы, мелькнула спина его недавнего собеседника, быстро сообразив, что уходит не только его беда и выручка, а с нею и ночлег в уютной сараюшке, уходит и вся хавка Ивана Тимофеевича. Старик со своей больной ногой торопился изо всех сил, но Крот в три прыжка догнал его.

Поняв, что уйти не удалось, егерь обернулся и ощетинился с ножом на своего преследователя.

– Так вот, батя, как ты людей привечаешь? – прохрипел уголовник.

– Разве ты людь, ты нелюдь, – скороговоркой вымолвил Плотников. – Узнал я тебя, парень, и к людям тебе нельзя соваться. На всех столбах твоя личность обозначена. Кордоны везде, полицейские посты расставлены, так что уходи подобру-поздорову.

– Поделишься хавкой, и уйду. – Крот нарочно тянул время, кажется, соперник вовсе не расположен был с кем-либо делиться своим провиантом. Егерь недобро глянул на Крота и сделал ещё одну попытку к примирению. Крот лихорадочно подыскивал, чем бы можно было выбить нож из руки Ивана Тимофеевича, пока не увидел сбоку от тропинки порядочный дрючок. Прыгнув в сторону, противник ухватил дубинку и, как егерь ни уворачивался, Крот с первого же раза крепко огрел его по плечу, потом по голове. Бил, не осознавая, что Иван Тимофеевич уже отошёл в иной мир.

Отдышавшись, Крот стал лихорадочно оббирать его. Забрав рюкзак, заметил, что сквозь повреждённую одежду на рыжеватую почву тропы сбегает тоненькая струйка золотого песка. Нападавший не верил своим глазам, кроме котомки, набитой продуктами, у старика в заначке, а вернее, в холщовом поясе было спрятано порядочно золота мелкой россыпью. Вытерев нож о траву, – егерь всё-таки задел Крота, повредив левую руку, – таёжный хищник распорол верхнюю одежонку старика, содрал пояс и, видя, что тот был повреждён, скрутил находку и засунул в торбу Ивана Тимофеевича, в которой он обнаружил ещё пару свёртков. Оказалось, деньги различными купюрами.

Не веря привалившему богатству, Крот стал соображать, куда теперь податься? Прикинув шансы выбраться из тайги, Колька Кротов решил идти навстречу движению Ивана Тимофеевича. Смущало одно, в тех населённых пунктах, если верить бывшему владельцу несметных богатств, почти на каждом столбе висел фоторобот, а возможно, уже и фотография, ведь опознал же его старик. Как говорится: «Чисто «уголовка» метёт…»

Крот шёл и как-то не думал, что он в незнакомой и чужой для него среде, что тайга и не таких соискателей её богатств уматывала, что всё золото и деньги, только так легко доставшиеся ему, ещё не самый ходовой товар среди этого угрюмого лесного царства.

«Ничего, – думал Крот, – мне бы только до жилья добраться, а там нет такого человека, который устоял бы против «Золотого тельца». Жаль, что Петруху ухлопали. Вдвоём бы мы развернулись, не одна бы «тёлка» ползала у ног крутых парней».

Фортуна, казалось, наконец повернулась к пацану лицом и распахнула свои объятья: «Вот я, вся твоя, бери меня, пока я ещё такая податливая, тёпленькая, на всё согласная. Бери меня, пользуйся, Николай Васильевич Кротов, приглашай своих корешей, накрывай столы в лучших столичных ресторанах. Гуляй, рванина, от рубля и выше…»

На этой весёлой ноте оборвалась счастливая сказка уголовника Кротова. Он поднял голову, чтобы оглядеться, в конце тропинки стоял медведь и, принюхиваясь, сверлил злющим взглядом свою беззащитную жертву. Крот забыл и про нож, и про заветный баульчик старика, и про будущие забеги в ширину. У известного пакостника и бандита в голове проскакивала одна и та же фраза из просмотренного когда-то на зоне кинофильма о медведе-людоеде: «Злой дух Ямбуя, злой дух Ямбуя…» Только медведь руководствовался отнюдь не высшими соображениями, его привлекал запах крови, который исходил от будущей жертвы, запах снеди из котомки человека, и он не собирался откладывать предстоящее пиршество на сколько-нибудь длительное время.

4

Иван Тимофеевич очнулся от горячего, почти псиного дыхания. Словно мягкая, шершавая ладонь вылизывала его лицо. Сквозь щелочку заплывшего глаза он видел только нечто розовое и привязчивое, а чем дольше продолжалось это живительное для старика действо, тем яснее становилось его сознание и чётче проявлялся окружающий над человеком мир. Этот мир сначала обозначился в виде нечто лохматого, большого-большого, закрывающего собой и высокие деревья, и голубизну неба, и одинокую птицу, недвижно висящую над ним. Старик застонал, лохматое видение отстранилось, и почти неживой человек увидел перед собой тяжёлую медвежью морду. Зверь нависал над навзничь лежащим стариком, которому сейчас было, по всей видимости, не до испуга, до того он был избит и повержен другим таким же человеком. «Где тот лихоимец, – мелькнула первая мысль, – а где я сам, возможно, меня уже нет, или это всего лишь чудовищный, грязный сон?» Только удивительно сказочная голубизна неба, словно льющаяся с высоты и неясная фигура какого-то лохматого чудовища, нависшая над распростёртым на траве стариком, ещё связывала его существование с действительностью.

Преодолевая страх и боль, Иван Тимофеевич заставил себя сесть, медведь осторожно отодвинулся чуть подальше, не спуская внимательных глаз с человека. «От одного зверя Бог уберёг, а второго мне посылает…» – продолжал соображать поверженный егерь. После того случая как смешная девчонка с лесозаготовок наставила его на ум и научила не бояться этого лохматого врага человечества, Иван Тимофеевич потерял страх перед медвежьими особями и в самом деле он стал считать этих зверей чуть ли не братьями. Когда-то давно, ещё на кемчугской фазенде, он подобрал возле убитой браконьерами, а возможно, и специально отстрелянной по приказу заводского начальства медведицы крохотного медвежонка. Есть такое выражение: «крохотный, с рукавичку». Кто не знает, ни за что не поверит, что этакая махина, более двух центнеров весом, родит совсем игрушечное дитя. Так и есть, ей бы самой на подкожном жире дотянуть в своей берлоге до весны, а тут ещё надо выкормить детёныша, а то и двойню.

Иван Тимофеевич тогда взял шефство над малышом, сколько он претерпел мук, доставая свежее молоко, утаивая коробками банки со «сгущёнкой», и неразумное существо привязалось к няньке, как к законному, природой определённому пестуну, медвежьему подростку, в обязанности которого входило пестовать медвежьих дитяток. Не считаясь с изодранными в клочья унтами, сапогами, фуфайками, Иван Тимофеевич никогда не прибегал к наказаниям, только лишь в крайнем случае похлопает в ладоши над куцым медвежьим ушком, и Бурый, так кемчугский егерь прозвал своего питомца, становился послушным и смирным. Бурый, он и есть бурый, только если цвет медвежьей шерсти слегка рыжеватый, действительно можно было так назвать, то у этого медвежонка за ухом едва ли с ладошку маленького ребёнка было более светлое, чем остальная шерсть, пятнышко, с возрастом оно превратилось