Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

На брусчатке Красной площади стало просторней. И как будто никто уже не отрывался, но Матвей видел только Машу Слоним, Наташу Заугорскую и Таню Рощину. В ряд шли Игорь Шишкин, Генка Гельфенбейн, Коля Леонов, Николай Рубаков, Петька Фомин и Толик Беленький. И шли они – уже шли, их уже не несло – всего в пятнадцати метрах от Мавзолея. Уже стало видно всех, кто на трибуне: Хрущёв посверкивал лысой головой и махал шляпой, Косыгин, всё политбюро и посередине (они уже вот-вот подойдут) Юрий Алексеевич – во всю ширь лица улыбка. Девчонки запищали, что ничего не видно, и ребята по двое в замок схватились руками, присели, чтобы девочки могли сесть на такие табуретки. И девочки сели, взялись руками за плечи и немного, но поднялись выше мальчишек. Коля Леонов, как самый сильный, посадил Люду на плечи, откуда она тут же затрещала, что видит и видит хорошо Юрия Алексеевича. Матвей остановил свои глаза на Гагарине и не отрываясь всматривался в лицо, в улыбку, смотрел, как он махал людям то одной, то другой рукой, отвечал на их «ура!». И сама мысль, как будто простая, что это именно он совсем недавно летел очень высоко над землёй, в космосе, что это он, Юрий Алексеевич, был в космосе. Наш, русский лётчик! И это его фотографии в майорских погонах были напечатаны во всех газетах и смотрели на нас на улицах с газетных щитов. Вот она, свершившаяся сказка и её герой… на трибуне Мавзолея, и это он машет Матвею и его классу рукой. Красная площадь, проходя мимо Мавзолея, затихала, все идущие затихали и всматривались, старались впитать это лицо, эту улыбку и… его руки, которые он то и дело поднимал, размахивая ими в приветствии. Рядом улыбалось политбюро, но ребята их не видели. Только Гагарин! Часа через три все были уже дома. Счастливые и уставшие.

Байкал

Глубина 1620 м. Впадает 336 рек. Вытекает только Ангара

Перед Байкалом, о приближении к которому уже стали говорить попутчики и на берег которого всё же неожиданно выкатил состав, и открылось огромное водное пространство, и Матвей прошептал, само собой получилось:

– Славное море, священный Байкал.

Толик и Матвей выбежали в тамбур и впились взглядами в окно двери, которую предусмотрительный кондуктор закрыл на ключ. Море открывалось всё больше и больше, дальше и дальше. Берег извивался, а пути приближались и отдалялись от накатывающей на берег байкальской волны. Само совершенство – этот водный простор и его бесконечность. И ребята замолчали и уже не отрывали восторженных взглядов от Байкала. Из другой двери была видна поднимающаяся вверх сразу от полотна дороги стена, где пологая, где обрывом; блестел камень спускающейся к берегу сопки или горы, на которой то часто, то редко стояли деревья. Над Байкалом кружили белые чайки.

На станции вместо тепловоза присоединили паровоз. Настоящий, чёрный, с красными колёсами и блестящими рычагами. Паровоз, перед тем как дёрнуть вагоны, коротко и как-то так целеустремлённо гуднул красивым паровозным гудком, им же рявкнул, пустил, не жалея, вбок из-под себя струю пара. Как через силу, сквозь зубы, но всё же дёрнул за собой вагоны; они отозвались ему ударами буферов. Проводник, седой, тощий (фирменный пиджак прямо почти висел на нём), поправил свои усы, убрал флаг в чехол на два флажка, пришитый сбоку к сумке из кирзы, похожей на военную.

– Ну вот, теперь под дымком пойдём. Веселее будет.

И, закрыв дверь, ушёл в вагон, а ребята ещё долго смотрели в окно. Анатолий случайно опёрся на ручку двери, и она, к их радости, открылась, и уже при открытой двери, дыша (вдыхая) полной грудью целебный сибирский, байкальский с примесью паровозного, воздух, глядели на прибрежную полосу в редких брёвнах плавника, щепочек, на удивительно чистую, прямо посеребрённую воду, тихо переговаривались. Ребята стояли, прижавшись друг к другу, в тамбуре. Матвей первым не выдержал:

– Ёлки-палки, до чего же… просторно, – не совсем литературным языком, глядя на изумрудную воду озера, произнёс Матвей. Толик молчал, заворожённый, конечно, земной красотой, и какой! – А по Казахстану катили… Солончаки, пыль, песок, простора на пять стран. Жара! И эта красота!

А Байкал тянулся и тянулся вдоль железной дороги, то удаляясь, то совсем рядом: можно было видеть дно, над водой летали чайки, пыхтел буксир, и шла незнакомая и узнаваемая по книгам жизнь. И вдруг последний изгиб берега – и нет воды – с ходу горы с молодой зеленью подступили к самым рельсам. Паровоз, наверное прощаясь с Байкалом, серьёзно так загудел и уже на хорошей скорости катил до самой станции Магдагачи целый вечер и ночь, пуская за собой замечательный чёрный хвост, пахнущий железной дорогой, углём и дымом. Ребята ещё постояли, прижавшись друг к другу, в тамбуре.

– Опять двери открыли! – услышали ребята за спиной ворчание пожилого и добродушного проводника. – Не доживу я с вами до пенсии. Как пить дать не доживу!

Когда поезд шёл по как будто изношенным путям казахских (казахстанских) пустынь, окна и двери были распахнуты настежь, но и встречный ветер был настолько жарким, что не помогал. Ничего не помогало! Жара дикая! А когда состав сбавлял ход, становилось невыносимо. Любая вода в вагоне – кипяток. Вечером, ближе к ночи, как будто бы становилось совсем невмоготу. Народ лежал, страдал и даже не пил. И только под утро, с приходом лёгкой прохлады, измученные пассажиры засыпали. Эта лёгкость сна под стук колёсных пар – желание скорее уехать из пекла и забыть его. И всё это была их одна страна. Такая огромная. СССР! На уроках географии как-то такие мысли не приходили в голову. Ну, поля, реки, Урал-горы и тайга за ними, но чтобы так много. Что это там где-то вдалеке пустыни с редкими цветами и шарами перекати-поле, с мостами, множеством станций с бабушками, продающими картошку и огурцы к ней.

– Только что сварили, парная, рассыпчатая, с маслицем, пальчики оближете. – И ведь и вправду это была не варёная картошка, а какое-то божество, необыкновенное, особо вкусно пахнущее. И ты несёшь его в вагон, ладонями ощущая жар, а носом запах, а из кулёчка простой бумаги торчит носик солёного и тоже остро пахнущего приправами огурца.

– Знаешь, – сказал уверенно Анатолий, – когда географию изучали, надо было все классы по стране прокатить. Вот тогда география в кишках бы застряла на всю жизнь. Такое своими глазами надо видеть.

– Ну да,