Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

активно обсуждалась проблема, унаследованная от эры насилия и обострившаяся под влиянием Кубинской революции. Очаги крестьянского сопротивления, возникшие в результате борьбы либералов и консерваторов, так и не были реинтегрированы в гражданскую жизнь. Они сохранились, жили по своим законам и устанавливали свою власть на небольших территориях, хотя никто на них не заходил: ни полиция, ни судьи – только коммунизм. Термин «независимые республики», как называл их Альваро Гомес, сын Лауреано, был слишком сложен для того лоскутного одеяла, в которое превратилась Колумбия, полная невидимых границ, установленных гамонализмом, бандитизмом и коммунизмом. Эта серьезная, вне всякого сомнения, проблема требовала кардинального решения. Должно ли государство воспользоваться силой, чтобы навязать свою власть и восстановить контроль над территорией, или же оно должно вести переговоры и вернуть доверие крестьян, которые уже десять или пятнадцать лет жили в лесу? Первое означало выдвинуть на усмирение повстанцев армию; второе, вероятно (это так и не было сделано), заставило бы страну признать, что ее институты, хотя и прочные, не охватывают все население – они представляют собой прекрасный костюм, подштопанный культурной элитой, но доходящий только до икр. Выше пояса – красота, ниже – ужас.

В 1964 году власти наконец решились на вооруженное выступление, и более двух тысяч солдат атаковали одно из этих поселений, Маркеталию, с земли и с воздуха. Но этой попыткой подавить восстание они лишь разворошили осиное гнездо: преследуемые крестьяне ушли в лес, чтобы сгладить идеологические разногласия, принять покровительство Коммунистической партии и основать Революционные вооруженные силы Колумбии (FARC). Было очевидно, что эта партизанская группа в силу своего происхождения, в силу того, что состояла она из крестьян, а не молодых интеллектуалов, мало чем была обязана Кубе. По этой же причине она стала доказательством того, что теория партизанского очага была волюнтаристским вздором, ведущим к абсурдному самозакланию. Если FARC и пережили милитаризм 1960–1970-х годов, то только потому, что они были полностью интегрированы в территорию страны задолго до того, как пришло известие о Кубинской революции. И если ELN удалось пережить крушение других геваристских герилий, то по той же причине – потому что она пошла по стопам FARC. Возможно, никто из этих крестьян не читал Альтюссера или Режиса Дебре, а тем более Родо или Мариатеги, но ненастья задубили их кожу и закалили терпение: они могли победить и комаров, и скуку.

Со временем к этим двум партизанским структурам присоединились маоистская Народная армия освобождения (EPL), индихенистская группировка Кинтин Ламе и националистическая М-19. С их появлением насилие мутировало, перестало быть партийным и парагосударственным и превратилось в революционное и контргосударственное – несомненно, то была гигантская перемена, но в дурном направлении. Ибо страна осталась там же – в гражданской войне или необъявленном внутреннем конфликте, когда часть сельских районов подчинялась праву сильного, а жизнь в городах регулировалась относительно прочными институтами. Этот шизофренический контраст так и не устранен до сих пор.

Медельин, 1968: священники хотят освобождения угнетенного

После смерти Камило Торрес, что неудивительно, стал мощным символом как внутри церкви, так и за ее пределами. В стране бедности и неравенства его мученическая гибель объединила множество элементов, которые напрямую взывали к совести элиты: призвание к служению; заботу об обездоленных; отказ от привилегий, принадлежности к высшему социальному классу и церкви, оторванной от материальных нужд верующих. Все это совпадало с мифическим ореолом, окружавшим Кубинскую революцию и Второй Ватиканский собор 1962 года – попытку церкви взглянуть на себя со стороны и наверстать упущенное. Подобно поэтам 1920-х, теперь священники должны были покинуть башни из слоновой кости, чтобы наполнить не стихи, но Евангелие проблемами, раздиравшими улицы. Больше никакого эскапизма, никакого модернистского уклонизма, к которым тяготела традиционная пастырская работа. Теперь необходимо было преобразовать настоящую реальность здесь и сейчас: освободить, эмансипировать. Если художники 1920-х годов часто использовали слово «действие», то священники начали говорить о «праксисе» и, следуя примеру Камило Торреса, стали читать Маркса, чаще оказываясь в герилье, чем в аду. Нужны были новые, теоретико-практические, инструменты воздействия на реальность. Необходимо было засучить рукава сутаны и броситься в грязь, поплескаться в политике и поставить под сомнение существующий с колониальных времен союз церкви и институциональной власти. Если христианство подразумевает служение бедным, значит, с ними и нужно быть, а если христианский праксис должен быть преобразующим, то нельзя отвергать самый преобразующий праксис из всех – марксистский.

У священников была возможность высказать все эти сомнения и опасения на конференции латиноамериканских епископов, состоявшейся в Медельине в 1968 году. Ряд идей, выдвинутых на ней, через три года, с публикацией книги перуанского теолога Густаво Гутьерреса «Теология освобождения. Перспективы», стали общей программой вмешательства в мир в христианских и революционных целях. Пример богословов заразил философов, и в 1972 году они провели конгресс в Кордове, отвечая на схожий вопрос: как развивать латиноамериканскую философию освобождения? Словно девиз времени, всюду стали звучать одни и те же слова: «освобождение» и его противоположности, «угнетение» и «рабство». Для борьбы со вторым во имя первого бразильцы, педагог Паулу Фрейре и драматург Аугусту Боал, изобрели особые образовательные и культурные практики. После эйфории десаррольизма 1950-х годов самые смелые умы пытались понять, почему урбанизация не привела к реальной индустриализации и почему экономические показатели Латинской Америки оставались такими низкими. К дискуссии подключились и экономисты с теорией зависимости – концепцией, отсылающей к аналогичной дискуссии: подчинению слабых экономик мощным экономикам Европы и Северной Америки.

Повсюду, казалось, были веревки, цепи и ярмо: зависимость, угнетение, рабство и подчинение. После националистической эйфории, обуревавшей десаррольистов, социальная теория 1960-х годов стала великой эпопеей садомазохизма. Из континента, который мог закрыть границы и расти внутри себя за счет собственных питательных соков, Латинская Америка превратилась в покорного раба, который с иррациональным наслаждением зависел от хозяина из первого мира, позволяя себя эксплуатировать. Начиналась генерализованная виктимизация всего континента, рождалась латиноамериканская жертва. Проблема заключалась не в отсталости, как считали экономисты из CEPAL, а в господстве, чем-то совершенно отличном, поскольку оно действовало при соучастии жертвы, как будто страшное зло гнездилось глубоко в ее сознании или душе. Это была проблема не экономическая или уж точно не только экономическая, но и духовная.

И именно здесь в публичную дискуссию со всем своим авторитетом вступили религиозные деятели, ведь если Латинскую Америку нужно было освободить от зла, от Зла в чистом виде, то специалистов лучше их не было. Анализ Гутьерреса и его коллег был направлен именно туда – на человека и его душу. Он утверждал, что освобождение человека должно быть достигнуто путем осознания им реальности и своего положения в ней, а также путем борьбы с пороком, препятствующим реализации планов Христа