Стигматы - Колин Фалконер

— Женщине труднее. Она более распутна, чем Мужчина.

— Если бы вы слышали, что говорят у меня за спиной на рынке, вы бы так не сказали.

Симон пустился в длинную речь, черпая вдохновение в трудах Иеронима и Павла, а также цитируя жития дев-мучениц. Он объяснял ей, насколько любовь к божественному превосходит любовь смертных друг к другу.

Ей это быстро наскучило, но он, казалось, не замечал.

*

— Вы кажетесь взволнованным, отец, — сказала она, прервав его, когда он пытался развить мысль о природе любви из святого Августина.

Он уставился на нее; чтобы дочь каменотеса — да и любая женщина — позволила себе судить о поведении монаха, требовалась неслыханная дерзость.

— Вы нелегкая ученица.

— А вы, должно быть, слишком молоды, чтобы достичь такого положения в Церкви. Мой отец говорит, о вас поговаривают как о будущем епископе.

— Я буду служить Богу в любом качестве, в каком смогу принести наибольшую пользу.

— Значит, вы уже рассматривали такую возможность?

Это единственное замечание обезоружило его полностью. Он был монахом-цистерцианцем, человеком Божьим, и она должна была выказывать ему абсолютное почтение. Вместо этого она теперь заявляла, что читает его мысли.

— Я думаю, из вас получился бы хороший епископ, — сказала она, но прежде чем он смог найти достойный ответ, задала свой следующий дерзкий вопрос. — Почему такой человек, как вы, приходит жить в монастырь? Вас нашли у ворот?

«Такой человек, как я?»

— Вы так думаете? — Действительно, нескольких его братьев-монахов в младенчестве оставили на ступенях монастыря. Почему она решила, что он один из них?

— Так что, отец?

Гордость взяла над ним верх. Он посмотрел на нее свысока.

— Мой отец — бюргер с немалой репутацией. Я был младшим из его сыновей, и он справедливо усмотрел для меня возможность возвыситься в рядах Церкви.

— Вы никогда не жалели о его выборе?

«Вот в этот миг, — подумал Симон позже, — я и совершил свою великую ошибку». Ему следовало отчитать ее за столь скандальные вопросы и напомнить о ее положении. Но он этого не сделал. Он позволил себе мгновение близости с женщиной, и то, что случилось позже, неминуемо последовало из этого решения открыть ей душу.

«Зачем я это сделал?» Его ежедневное общение с Богом должно было стать достаточным бальзамом для его душевных ран. Его истинное предательство божественного заключалось в том, что, поддавшись на ее расспросы, он признал, что жизни, в которой утешением служит лишь божественное, недостаточно.

— Да, — сказал он, — бывали времена, когда я гадал, каким человеком я мог бы стать при других обстоятельствах.

— И каким же?

На его губах промелькнула улыбка — детская привычка, неловко извлеченная из памяти.

— Без сомнения, я был бы грешником.

— Мы все грешники, не так ли?

— Некоторые из нас надеются на искупление.

Их взгляды встретились, и он ощутил свое одиночество так остро, как никогда прежде. В тот миг он жаждал стать хранителем не только ее тела, но и ее сердца. Он знал, что должен отступить, иначе погибнет.

— Я не жалею о выборе, сделанном за меня, Фабриция. Когда я смотрю на мир, на его ложь и тщетность, на зло, которое я вижу вокруг каждый день, я знаю, что стремиться лишь к Божьей благости — это верный путь.

— Разве вы никогда не любили женщину до того, как стали монахом?

С каждой минутой она становилась все наглее. И все же его одолела отчаянная потребность излить душу, хотя он и знал, куда может завести эта боль в его вероломном сердце. Он снова сел.

— Фабриция, ты должна понять. Я был всего лишь мальчиком, когда отец отдал меня Церкви. У моего отца было пятеро сыновей, и я был младшим. Он был — и есть — торговец шерстью в Каркассоне, человек состоятельный, но не настолько, чтобы обеспечить доход стольким сыновьям, поэтому он использовал свое влияние, чтобы устроить мне место в аббатстве.

— У вас печальный вид, — сказала Фабриция.

— Я не печален.

— Вы скучаете по братьям.

Такая горькая правда, и так откровенно сказанная. Он вспомнил свои первые месяцы в послушниках, как он каждую ночь засыпал в слезах на своем жестком деревянном ложе.

— Мой отец дал мне возможность преуспеть. Сначала было трудно, но теперь я благодарен ему за то, что он сделал, ибо это привело меня к Богу и благословенной жизни.

— И все же вы тоскуете по жизни не столь благословенной. Разве не так?

Удар котелком с похлебкой ошеломил бы его меньше. Он вдруг почувствовал себя нагим в ее присутствии. Она обезоружила его полностью.

Она и сама удивилась, что заговорила так. Думала, он отчитает ее за это, но вместо этого его плечи, казалось, поникли под тяжестью какой-то огромной ноши.

Его руки дрожали. Какие красивые руки! Гладкие, мягкие и белые, совсем не похожие на руки ее отца, мозолистые и испещренные десятками мелких порезов, свидетельствовавших о его ежедневных трудах; но эти, эти руки переворачивали страницы книг, изящные руки, что складывались для молитвы.

Когда он наконец заговорил, его голос был таким тихим, что она едва его расслышала.

— Я дал обет верности Богу, но я все еще человек. Это клятва немалой важности, ибо я борюсь с ней каждый день.

Его откровенность обезоружила ее. Теперь ей было жаль, что она была так прямолинейна.

— Этот обет может показаться тебе сейчас пустяком, — продолжал он, — но с каждым годом он все тяжелее ложится на плечи. Тебе следует подумать об этом, прежде чем принять постриг.

— Но вы человек Божий. Вы считаете, что мне грешно посвящать свою жизнь Его служению просто потому, что эта жизнь может показаться мне трудной?

«Он был всего лишь молодым человеком, который хотел быть хорошим, — подумала она, — а если послушать ее мать, таких в Тулузе было немного». Он показался ей одновременно трогательным и печальным, и на мгновение она ощутила неожиданное волнение в сердце.

На площади смеркалось; серый свет, что просачивался сквозь промасленную ткань на окнах, почти угас. Огонь прыгал и плясал в его глазах. Он сказал вдруг, без всякого предисловия:

— Вы так прекрасны, Фабриция.

Возможно, он не собирался произносить эту мысль вслух. Он казался потрясенным не меньше, чем она.

Он поднялся на ноги.