Казачий повар. Том 2 - Анджей Б.

несподручно. Казаки собирали инструмент, укладывали его в кожаные мешки. Вокруг нас один за одним распускались алыми цветами костры. Кто-то затянул песню, кто-то ставил котелок с водой для похлебки.

Костер горел ровно, угли светились багровым, и по краям уже седела зола. Мы с Умкой сидели на чурбаках, придвинувшись друг к другу поближе — холодно становилось, зябко.

— Расскажешь? — спросил я тихо.

— О чём?

— О Хэнгэки. Ты тогда, в землянке, обещала рассказать.

Умка усмехнулась, поправила сползающий с плеча тулуп.

— Хитрый казак. Всё помнишь.

Она помолчала, подбросила в костер сухую ветку. Та затрещала, вспыхнула ярко и быстро прогорела.

— Хэнгэки… он не такой страшный, каким кажется. Он помог мне. Сказал, что моя первая душа потерялась. Самая главная душа, ханя. Я думала, что я всегда была дочерью морского народа. Анкальын. А оказалось, что у меня была другая жизнь.

— Другая жизнь? — с замиранием сердца переспросил я.

— Да. — Она повернулась ко мне. — Хэнгэки сказал, что моя ханя — старая душа. Она много раз приходила на землю. Та бабушка, что помогала мне советом, это она. И что она тебя искала.

У меня перехватило дыхание.

— Таня? — выдохнул я.

— Ты знаешь это имя, — кивнула Умка. — Твоя эгге всё мне рассказала. Она много говорила. Про школу, про пожар, про какого-то Пашу…

Она замолчала, глядя на меня в упор.

— Это ты, железный человек? Ты был тем стариком?

Я не знал, что ответить. Слова застревали в горле.

— Таня, — прошептал я.

— Не-а, — Умка вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я забыл о холоде. Я не помню ту жизнь. Только иногда во сне приходит старушка. Хэнгэки сказал, что это моя первая душа со мной говорит. Она просила беречь тебя. Говорила, что ты хороший, только с этой…

Умка насупилась, пытаясь вспомнить незнакомые и непонятные ей слова.

— Склонностью к альтруистическому суициду! — наконец сообразила Умка.

Я обнял её, прижал к себе. Она уткнулась носом мне в плечо и замерла. Так мы и сидели, пока последний уголек в костерке не погас.

Утро ворвалось в лагерь вместе с морозцем и стуком топоров. Едва рассвело, а казаки уже были на ногах. Избу ещё предстояло достроить. Крыша ещё не готова, окна не прорезаны, печь только начали класть. В общем, работы хватало всем.

Игнат Васильевич командовал как заправский урядник, хотя никогда в этом чине и не бывал. Его хриплый голос разносился по всему лагерю:

— Эй, ребята! Тащи мох, да не тот, что сверху, а который в низине сушили! Там ядрёный! А вы, чего встали? Брёвна подкатывайте! Нужно ещё напилить.

Строительство кипело. Казаки, разбившись на ватажки, таскали брёвна, конопатили пазы, да укладывали бересту на крышу. Игнат Васильевич носился меж ними, как молодой, и всё покрикивал. Где и сам топор в руки брал и показывал, как надо.

Мы с Григорием и Фёдором впряглись в общую работу. Гриша, хоть и ворчал, что «не казачье это дело — стены городить», но брёвна таскал наравне со всеми. Фёдор больше по мелочи помогал. Подтыкал мох, глину месил. Я же ошивался рядом с печниками, приглядывался, как они камень к камню подгоняют. Мне ж потом на этой печи готовить.

Умка с Дянгу сидели в сторонке, у небольшого костерка. Старый ороч курил свою трубку, а девушка чинила его разодранный в лесу халат. Костяную иголку с продернутой в неё жилой она держала ловко. Пальцы мелькали быстро, стежок ложился к стежку.

— Хорошая жена будет, — подмигнул мне Игнат Васильевич, пробегая мимо с рубанком.

О пленном британце мы как-то позабыли. Привязанный за ногу к вбитому в землю колу, он сидел под навесом у частокола. Терентьев пару раз наведывался, таскал ему похлёбку и воду. Британец поначалу рычал, плевался, но потом угомонился.

Я как раз проходил мимо навеса, где сидел пленный. Заметил краем глаза, как он вдруг дернулся, вытянул шею, уставившись на моё плечо.

Я нёс найденное у реки ружьё. Примотал его ремнями к походной сумке, чтоб не болталось, и всё хотел поймать Травина или Гаврилу Семёновича, чтобы показать. В общем, кого-то, кто с британцами успел повстречаться в Крыму. Но как назло, сотник вместе со всеми урядниками куда-то запропастились. Скорее всего, держали совет, что делать с информацией о золоте в реке.

Британец словно подавился воздухом. Лицо его, и без того бледное, вдруг стало серым.

— Bloody hell! — выдохнул он. — What the devil is that? Where did you get that rifle?

Я остановился и обернулся к нему. Пленник смотрел на ружье не отрываясь, в глазах его плескалась злость.

— Терентьев! — крикнул я. — Иди-ка сюда, переводчик нужен.

Иван подошёл не спеша, вытирая руки о штаны. Несмотря на приведенную в лагерь невесту, своих обязанностей он не бросал. И со строительством помогал, и готовил регулярно на своих.

— Чего он? — спросил Терентьев.

— Его и спроси. Он снова что-то про свои бладихелы заладил. И на ружьё моё смотрит.

Терентьев повернулся к пленному, почесал затылок.

— Э-э… вот ю вонт? Вай ю лук эт… э-э… райфл?

Британец сверкнул глазами и медленно, будто дураку объясняя, процедил сквозь зубы:

— That rifle belonged to a friend of mine. An Englishman. A scientist. Where is he? What happened to him?

Терентьев слушал и морщил лоб, выхватывая знакомые слова.

— Ружьё, говорит, друга его. Англичанина. Учёный, кажись. Спрашивает, где он и что с ним.

— Передай, что помер его друг. В лесу нашли, у реки. Тигр задрал.

Терентьев перевёл, как умел. Британец замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но он тут же подавил её, сжав зубы. Потом разразился таким потоком ругательства, что мы с Терентьевым даже переглянулись.

— God damn it! The stupid, sentimental fool! I told him! I told him not to go with those yellow bastards! But no, he wanted to see his precious tigers, his flowers, his birds! And now look! Look what's become of him! Bloody waste! A first-rate mind, and for what? To end up as cat food in this godforsaken wilderness!

— Ну он снова ругается, — развёл руками Терентьев. — Знаешь, мне кажется, мы ему отчего-то не нравимся.

Я усмехнулся.

— Странно даже, с чего бы?

Британец перевёл дух, снова уставился на меня. Его холодный надменный взгляд был полон презрения.

— And where did you leave him? His body, I mean. I hope you didn't just throw him to the wolves.

— Спрашивает, что с покойничком сделали. Боится, что мы его зверям отдали.

— Похоронили, — махнул рукой