Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

Присев на стул, Рогожин долго протирал свое пенсне, бросая на мальчишку жалостливые взгляды, потом стал расспрашивать о его жизни. Артемка рассказал все как есть. После этого ротный стал относиться к нему еще внимательнее, мягче. Напоив сироту чаем, Рогожин обещал ему поговорить с командиром полка и сделать все, чтобы его устроить. Участь бесприютного мальчика была решена.

* * *

В запасном полку тон задавали выздоравливающие солдаты, направленные сюда из лазаретов. Все они уже вдосталь хлебнули окопной жизни и с ненавистью говорили о войне.

Иногда по вечерам, собираясь небольшой группой где-нибудь в уединенном месте, солдаты тихо напевали протяжную грустную песню:

Эх, пойду ли я, сиротинушка,

С горя в темный лес.

В темный лес пойду

Я с винтовочкой,

Сам с охотой пойду,

Три беды я сделаю.

Уж как первую беду —

Командира уведу,

А вторую ли беду —

Я винтовку наведу.

Уж я третью беду —

Прямо в сердце попаду...

Первое время было тяжело: в шесть часов утра подъем, потом молитва, утренняя поверка, завтрак, муштра...

Целый день солдаты занимались строевыми учениями. Шагали в одиночку, по двое, по трое, отделением, взводом. Сдваивали ряды, равнялись, ища глазами грудь четвертого человека. Учили ружейные приемы, кололи штыком мешки с сеном. Для Артемки особенно тяжелы были ружейные приемы, но он старался и виду не показать и делал их четко, без запинки.

Дневной муштрой не заканчивался солдатский день в казарме. Занятия продолжались до самого отбоя: разучивание походных солдатских песен, изучение уставов, вечерняя поверка и опять молитва...

Солдаты считали счастьем, когда их назначали в караул или посылали дневалить на кухню. Часто они даже нарушали дисциплину умышленно, чтобы получить наряд вне очереди.

От усталости и нервного напряжения Артемка нередко долго не мог заснуть. И в такие часы он обдумывал все, что видел вокруг. «Для чего в полку офицеры?» — спрашивал он себя и не находил ответа. Все занятия, весь распорядок дня проводили с солдатами унтер-офицеры и ротный фельдфебель. Офицеры чаще всего приходили в половине дня, спрашивали у фельдфебеля, как идут занятия, потом отходили в сторону, о чем-то друг с другом разговаривали и скоро исчезали.

Офицер мог с солдатом сделать все, что только хотел. Мог послать в наряд, посадить на гауптвахту, раньше времени отправить на фронт. Нередко случались и зуботычины. Ближе к солдатам были фельдфебели, почти все — грубые, невежественные, но хорошо знающие службу. От них зависело многое. Не угодишь фельдфебелю — пропадешь!

Артемке повезло. В роте, куда он попал, порядки были мягче, чем в других подразделениях. Командир роты поручик Рогожин, которого считали в полку «либералом», строго следил за тем, чтобы его подчиненные не допускали рукоприкладства, преследовал фельдфебельский произвол и жестокость. Он часто бывал в роте, посещая занятия, беседовал с солдатами, а иногда и сам проводил во взводах занятия по «словесности».

Большой удачей для Артемки было и то, что его ближайшим начальником оказался унтер-офицер Дубец. Унтер заботился о нем, помог ему быстро получить обмундирование. Правда, оно было поношенное и не по росту, но парнишка очень гордился им. Артемка всей душой привязался к своему покровителю, в котором за суровой наружностью угадывал отзывчивое сердце. Как ни тяжело ему было, он старался не подавать и виду, памятуя о наставлении Дубца «не плакать». Но однажды унтер всерьез на него рассердился... На одном из занятий Артем что-то выполнил не так, как надо, и вызвал этим недовольство фельдфебеля, высокого детины с большим самомнением и зычным голосом. Быть в немилости у фельдфебеля считалось среди солдат серьезной бедой, и Артем старался изо всех сил вернуть расположение начальства. Как-то утром, встав перед подъемом, он до ослепительного блеска начистил фельдфебельские сапоги. Узнав об этом, Дубец сразу же вызвал к себе мальчишку и с глазу на глаз сурово его отчитал:

— Ты что это делаешь? В холуи метишь? Думал, фельдфебель поблажку тебе даст, а он после этого еще больше куражиться над тобой будет!

Артем был подавлен случившимся, он смутно чувствовал свою вину, но в то же время не понимал возмущения унтера.

— Вы же сами учили меня: не плачь, не давай себя в обиду...

Дубец с минуту молча разглядывал мальчишку, в глазах его загорелись веселые искорки.

— Вот, оказывается, в чем дело! Сразу и не догадаешься... Это я, значит, учил тебя начальству зад лизать! Ну и ученик мне хороший попался...

Артем смущенно молчал.

— А ты подумал, — продолжал не на шутку рассерженный Дубец, — что сказал бы об этом твой папаша? Ой, и разгневался бы он, и всыпал бы тебе за такие дела! Запомни же: к начальству никогда не подлаживайся, не криви душой и себя не роняй! Понял, малец?

— Понял, — виноватым тоном ответил Артемка.

Дубец вечерами часто беседовал с приблудшим пареньком. От него подросток узнал правду о войне, о тяжелой солдатской жизни в окопах.

Как-то за чашкой чая унтер рассказал воспитаннику о своей молодости. Оказалось, в жизни его было много схожего с тем, что пришлось пережить Артемке. Он вырос в рабочей семье, рано потерял мать, работавшую на Сокольском целлюлозном заводе. Отец Дубца, слесарь этого же завода, после смерти жены запил и был уволен с работы. Пришлось кормить себя и больного отца. А потом — армия. На фронте он был разведчиком; за то что взял ценного «языка», его произвели в унтер-офицеры...

Дубец рассказывал Артемке и о политике, о питерском пролетариате, который поднимается на борьбу против войны и капиталистов.

— Изучай, сынок, военное дело, крепко изучай. Нам скоро нужны будут свои, знающие военное дело люди.

И Артемка старался изо всех сил. Он теперь лучше многих в роте стрелял, выполнял команды и ружейные приемы.

* * *

Часто солдаты, собравшись в караульном помещении, зло высмеивали офицеров. Особенно они ненавидели начальников из дворян, аристократов, — пожалуй, больше, чем немцев.

Как-то вечером, войдя в помещение взвода, Артемка услышал, видимо, давно начавшийся разговор. Один дядька, лежа на нарах, говорил:

— ...Вот и выходит, что их благородия и на войне припеваючи живут...

— Так здесь же не фронт... — заметил кто-то.

— Все едино. Здесь, в тылу, они еще хуже делают! А солдат — он и в вёдро и в непогодь в окопе грязь месит, плесневелый сухарь жует, и тот не вдосталь, да водицей болотной запивает. А