По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

П. Куракин

По зову сердца

Повесть

ЧАСТЬ I

АРТЕМКА

1. В монастырском саду

Неподалеку от губернского города Вологда, около села Широково, стоит старинный монастырь. За высокой, окрашенной в голубой цвет монастырской стеной, среди буйной листвы кленов, далеко видны две большие, о пяти луковках-маковках, церкви. Здесь же высится каменный дом с узкими оконцами и различные постройки — службы, а за ними огромный яблоневый сад — весьма доходная статья для обитающей в монастыре братии.

На рассвете сад пахнет особенно свежо. Порывистый ветер трясет верхушки деревьев, и с них тяжело падают яблоки. Спелые плоды ударяются о черные бугры корневищ, и под их нежной кожицей расплываются большие круглые синяки. Тронешь зубами ушибленный бочок, а из него белыми молочными каплями брызжет сладкий, пахнущий первым снегом сок.

Под солнцем сад курится теплым туманным маревом, и кажется, что яблони запутались своими верхушками в зыбкой воздушной паутине.

Садовником в монастыре был монах Ферапонт. Во хмелю он любил петь, становился многоречивым и жалостливым, часто выкрикивал: «Эх, где ж ты, молодость моя!»

Единственным слушателем монаха был взятый из сиротского приюта парнишка, по имени Артемка, долговязый, с большой головой на тонкой шее, с не по-детски печальными, внимательными глазами. Всегда настороже, как слабый, но готовый к драке зверек, Артемка нравился Ферапонту своей понятливостью и молчаливым послушанием.

Вот и сегодня монах тихо бредет по саду, издали наблюдая, как Артемка, придерживая одной рукой подол рубахи, собирает упавшие за ночь яблоки, выпутывая их из цепкой травы. Подойдя ближе к мальчику, Ферапонт вдруг громко запел, разминая в руках крепкий паданец:

На том ли острове высоком

Стоит богатый монастырь.

Спасался юноша прекрасный,

Угрюмый молодой монах...

Артемка, вздрогнув от неожиданности, разогнулся и выронил яблоки. Ферапонт, довольный тем, что ему удалось напугать мальчика, глядя куда-то в сторону, сказал:

— Корзину с яблоками к Мелитине отнесешь. Да чтоб в сумерки Мелитина через лаз в гости пришла. Понял?

Артемка радостно кивнул:

— А если игумен дознается?..

Ферапонт, не ожидавший такого вопроса, сначала удивленно поглядел на Артемку, потом расхохотался, доставая огромный красный платок.

— Игумен? Да он у меня вот где, — он сжал и протянул Артемке тяжелый, грязный кулак. — Весь здесь... Он, ракалия, в тыщу раз хуже меня. Понял? Да только умеет концы в воду прятать. И меня, брат, не объедешь. Я много знаю про все его грехи; игумен меня пуще черта боится.

За долгие годы, проведенные в монастыре, Ферапонт вдосталь насмотрелся на жизнь монашеской братии, игумена и его приближенных. Сам он уже давно не верил в бога, хотя и притворялся, как и многие другие. Ферапонт не верил и людям, не любил их.

— Правильно в Библии написано, — говорил он Артемке, — что господь создал людей из грязи. Грязь они и сейчас. Понял?

— Зря вы это... Не все люди грязь... — тихо шмыгнув носом, ответил Артемка, вспомнив при этом своего отца и дядьку Ерофея из Широково. — Есть такие, что и вправду грязь, а есть и другие...

Монах рассердился.

— Ты брось возражать! Кому возражаешь?! Какое у тебя может быть понятие о людях? Что ты видел, что знаешь?.. Одним словом — приютский!.. Ну, чего на меня уставился?..

— Смотрю, — не без ехидства заметил Артемка, — красивый вы, отец Ферапонт, а сами про себя бог весть чего говорите, будто вы грязь...

— Когда же я такое про себя говорил?

— А вот, раз все люди грязь, а вы тоже ведь человек, то и вы...

— Ишь ты, щенок, как вывел-то... Нет, Артемка, я не грязь, я есть человек страждущий и униженный. А мог бы быть! Да не судьба. А потому я три вещи только и признаю: сад этот, водку, да... — Он не договорил и громко засмеялся, оскалив свои крепкие, на редкость белые и ровные зубы.

— Ничего-то ты не понимаешь, — оборвал смех Ферапонт. — Тебе еще без порток бегать положено. Ну, чего глазищи-то уставил?

— Зубы у вас хорошие...

— Зубы, говоришь? Зубы у того плохие бывают, кто сладко ест и пьет. А я, брат, в деревне жил... — он уселся поудобней на охапку сена и, щуря маленькие бегающие глазки, начал рассказывать о деревенской жизни, не интересуясь, слушает ли его Артемка.

— Батя у меня был, царство ему небесное. Он-то меня в монастырь и упрятал, чтоб, значит, я его грехи отмаливал. Силы он был непомерной, и вся сила у него в брюхе была. Перепояшет, бывало, вожжами живот, натужится — и лопнут вожжи, ровно нитки. За это самое и водили его купцы по трактирам, поили водкой, а он им на потеху животом вожжи рвал. Однажды ему так стиснули живот вожжами, что из горла юшка пошла: от натуги, значит, жила лопнула. Всего пять ден после этого протянул и успел только меня в монахи определить. Жениться я тогда собрался, а он, не спросясь, на боге меня и оженил.

Ферапонт достал большой красный платок и громко, с придыханием, высморкался. Он внимательно посмотрел на мальчика и продолжал:

— Я вот и про твоего родителя все вызнал. Против царя он пошел, нехорошо это. Считай, погиб человек и сиротину оставил. Кому хуже? Себе самому, да еще тебе вот. Игумен-то наш, слуга божий, все норовит на даровщинку, вот тебя к работе и приставил за квас да за хлеб. Только повезло тебе, что ко мне в сад попал. Вокруг у нас благорастворение воздухов и пользительно очень. Ты держись за меня, Артюша, — уже грустно закончил он. — А сейчас иди, скажи Мелитине: ждет, мол, и очень страдает...

Когда Артемка кончил укладывать в корзину яблоки, монах уже шумно храпел.

Спал Ферапонт так, что, хоть из пушки стреляй, не добудишься. Храпел громко, заливисто, то посвистывая носом, то всхрапывая.

Артемка отошел к высокой стене, вложил два пальца в рот и свистнул. Сразу же послышался