По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

— Или, может, должок привез? — издевалась Мелитина. — Неужто разбогател, Модест Донатович?

Гость, хмурясь, смотрел в сторону и молчал. Потом он махнул рукой и, по-прежнему уставившись в угол, глухо ответил:

— Какое там! Ты уж потерпи еще с годик, Мелита, — вот те крест, отдам. А я сюда в приют за мальчишкой приехал, мальчонка в мастерской нужен. Городские-то, они не шибко идут, сама знаешь. А здесь... — Он быстро взглянул на Артемку. — Ну, а ты чего уши развесил? — грубо выкрикнул он, обращаясь к мальчику. — Подь отсюда! — но, спохватившись, спросил: — Да постой. Ты чей будешь-то?

— Оставь, — лениво остановила его Мелитина. — Ничей он, приютский. В монастыре прислуживает.

Артемка уже было переступил через порог, когда сзади снова проскрипел Модест Донатович:

— Постой, я тебе говорю! Тебе сколько платят?

— Да ничего ему не платят, — все так же лениво объяснила Мелитина. — Я же тебе сказала — приютский. За харчи взят.

— Так-так-с, — оживился Багров. — А три рубля в месяц получать хочешь? Харч мой, да не какой-нибудь там монастырский, а с наваром. А? И работа нетрудная. И к делу пристанешь, а?

Мелитина быстро подняла руку, но тут же опустила ее. Артемка не понял, что она хотела сказать этим движением, но почувствовал, что у него перехватывает дыхание. Три рубля! Он никогда не имел столько денег. А что, если? И мысли словно обожгли его: он накопит денег побольше, узнает, где отец, и поедет к нему или пошлет эти деньги по почте.

Когда Модест Донатович — братец Мелитины — нетерпеливо спросил: «Ну, как?» — Артемка ответил, смотря в сторону:

— Так я что. Ферапонт отпустит ли...

— Это уж моя хвороба — отпустит или нет. В город зато поедешь. Ты в городе-то бывал?

— Я питерский, — тихо сказал Артемка.

— Скажи на милость! В общем, ка-ати отсюда, а завтра приходи, — строго приказал гость.

Артемка взглянул на Мелитину. Та сидела не шевельнувшись, и он, пожалев, что щей ему сегодня, по всей видимости, не дадут, вышел.

* * *

Поначалу Ферапонт не хотел отпускать Артемку. Но о чем-то поговорили с ним Мелитина с вологодским братцем, крепко угостили, и Ферапонт сказал Артемке:

— С богом! Считай, что я тебя пропил, — мне все одно. Мне с ними спорить не к чему. Возьми яблок на дорогу и иди! Зима придет, что тебе зимой в саду делать? А люди помирают и зимой, даже поболее! Вот и будешь для них гробы делать, а что?

Покидая монастырский сад, Артемке не жалко было ни Ферапонта, ни Мелитины. Ему было жаль свою тоненькую яблоньку. Жаль, что он не дождался ее первых плодов. И только тут затосковало его сердечко, когда он пришел к яблоньке попрощаться.

Вспомнив, что его ждут, Артемка рукавом смахнул нечаянные слезы, поцеловал ствол яблоньки и, сверкая босыми пятками, быстро побежал обратно, где ждал его новый хозяин и Ферапонт. И почему-то в эту минуту ему стало жаль оставлять Ферапонта, к которому он все же успел привыкнуть.

Мог ли думать Артемка, что через несколько лет он снова увидит свою яблоньку и попробует ее кисловато-сладкие плоды, покрытые первым румянцем...

2. Широково

В Широково крестьяне справляли престольный праздник — спасов день. Модест Донатович отпустил Артемку только на околице села.

— Пойди погуляй, погляди на праздник, но к вечеру дома будь, — приказал он.

Артемка кивнул. Модест Донатович снова схватил его за руку:

— Ты как отвечаешь? Я тебе кто? Я тебе хозяин теперь. Стало быть, отвечать должен уважительно: «Слушаюсь, хозяин». Ну?

— Слушаюсь, хозяин, — пробормотал Артемка.

Самолюбие хозяина было удовлетворено. Он повернулся и пошел к дому Мелитины. Артемка побежал в село проститься с дядькой Ерофеем.

В Широково уже шумел народ...

Из распахнутых настежь окон неслись визгливые женские голоса. По улице села, пошатываясь, ходили ошалевшие от водки мужики. Нестройно, пьяными голосами орали песни парни и девки. Артемка, пробегая мимо них, остановился.

— Ты чего, приютский? — крикнул какой-то парень. — Пошел, пока штаны не задрали тебе да стрекавой не нахлестали!

— Скажи своим долгогривым, чтоб сегодня на улицу не показывались, — поддержали его другие.

Артемка не понял, почему его гонят, почему сегодня нельзя появляться здесь монахам. И решил спросить у дядьки Ерофея.

Ерофей жил на самой окраине села в старой избе, позеленевшей от времени. Солома на крыше была старая, малейший ветерок выдергивал из нее длинные, грязные пряди и гнал по улице. «Из Ерофеевой бороды клочья летят, — Авдоха сердится», — смеялись на селе.

Ерофей был самый последний бедняк; единственным его богатством была коза — тощая скотина с мутными голубоватыми бельмами на глазах, но он радовался, что хоть ее не отобрали за недоимки. Кормился он тем, что делал рожки и свистульки из крашеной глины, затейливых петухов и потешных матрешек. Широковские кружева, костяные и гончарные изделия, а также игрушки каждый месяц отправляли в Питер и в Москву Гуляев и Мелитина, кулаки-скупщики.

Пожалуй, только одного Ерофея и любил Артемка — любил той непонятной любовью, которая появляется у одиноких и забитых жизнью детей к таким же одиноким и горемычным людям.

Ерофея он застал сидящим на кровати под полатями, был он в одном исподнем из домашнего холста и держался за живот. Повернув голову и увидев гостя, Ерофей задыхаясь проговорил:

— А, Ероха-Воха, пришел.

Артемка остановился возле кровати и увидел, что по лбу Ерофея скатываются крупные капли пота, а сам он дышит тяжело, с каким-то присвистом.

— Что с вами, дядя Ерофей?

— Охти мне, помираю. Помираю, Артюша. Брюхом исхожу.

— А почему?

— Это-то? Ой, смертынька моя, — застонал Ерофей. — Точно кишки рвет. Все мое нутро изныло...

— Постойте, дядя Ерофей, я вам самовар поставлю, вы крепкого чаю выпейте, легче будет; дядя Ферапонт так делает.

— Чай-то мой — лист смородиновый... А выпью, может, полегчает.

Самовар вскипел. Артемка напоил Ерофея чаем. И тот, поглаживая ввалившийся живот, глубоко вздохнул, сел на кровати, свесив тонкие ноги с желтыми пятками.

— Ты что, за рожком пришел? Не сделал я еще тебе рожка-то. Вишь ты — захворал и не сделал. Ослаб весь. Думал