Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

Артемка понял, что сейчас будет проверка слуха... Он замялся, не зная, что сказать об отце. Его выручил сам капельмейстер:

— Значит, убили батьку! Так сказать, за веру, царя и отечество?

Артемка молчал. Не мог же он сказать, где находится его родитель. Его бы сразу выгнали из казармы.

— Знаешь, что это за штука? — капельмейстер показал камертон.

— Знаю. Но забыл, как называют.

— Камертон это. Понял? Камертон. Становись сюда.

Ударив камертоном о рукав, капельмейстер поднес его к самому уху мальчика:

— Слышишь?

— Слышу. Жужжит...

— «Жужжит»... — передразнил капельмейстер. — Не муха!.. Как поднесу его к уху, так ты тяни на той же ноте: «А-а-а!»

Капельмейстер снова ударил камертоном по рукаву.

— Ну, чего же ты! Тяни...

Артемка стал тянуть.

— Громче, шкет, громче! — крикнул раздраженный капельмейстер.

Артемка стал тянуть во всю силу голоса. Лицо капельмейстера перекосилось, словно он вместо воды выпил уксусу. Ни слова не говоря, он больно стукнул ручкой камертона по Артемкиной голове.

— В моей подметке слуха больше, чем у тебя, у сморчка. А голос, пожалуй, у осла и то лучше...

Артемка хотел что-то возразить, но капельмейстер закричал на него:

— Пошел вон!.. Музыкант!

Испуганный и растерянный выбежал Артемка на улицу. Стоявшие у крыльца солдаты поняли всё.

— Ничего, бывает, парень, — успокаивали они его.

В это время подошел унтер Дубец, и солдаты стали просить его оставить «приблудшего» паренька при взводе. Артемка и раньше встречался с унтером, но не разговаривал с ним. Это был коренастый человек со смуглым лицом, на котором резко выделялись скулы. Из-под густых, мохнатых бровей пристально и немного угрюмо глядели серые глаза, которые как бы буравили встречных острым взглядом.

Дубец представлялся Артемке суровым и даже злым человеком, и он старался его избегать. Унтер, не отвечая на просьбу своих подчиненных, схватил Артемку за руку и повел его за каменный сарайчик — вещевой цейхгауз полка. Там размещалась спортивная площадка, на которой стояли заборы, брусья, «кобыла», были вырыты ровики, заполненные водой, висели набитые сеном мешки, исколотые штыками. Между двумя столбами была прилажена железная перекладина, отполированная до блеска грубыми солдатскими руками.

— Так как, говоришь, фамилия твоя? — спросил Дубец, усаживаясь на пустой ящик из-под снарядов и сверля парнишку глазами.

— Артем Клевцов, — хмуро ответил мальчик, покраснев от волнения.

— А чего ты к полку прилип? Что тебе здесь надо?

Артемка рассказал о своем неудачном разговоре с капельмейстером. Слушая, Дубец продолжал оставаться серьезным. Мохнатые брови его даже сдвинулись теснее обычного.

— Так тебе и надо. Иди домой!

Артемка, отвернувшись, заплакал. Скривив в гримасе лицо, унтер передразнил мальчишку.

— Эх ты, плакса!.. А еще в солдаты пролезть хотел. Иди домой, и чтобы не видел я тебя здесь больше.

Парнишка пошел к выходу.

— Постой! — вдруг остановил его Дубец и подозвал к себе. — А кто твои родители? Только брось плакать. Не люблю сопляков!

— У меня нет родителей.

Унтер в недоумении откинулся назад:

— Вот те на! А где же они?

— Мать умерла, а отца... увезли.

Артемка смутился. Он не хотел рассказывать унтеру об аресте отца и теперь не знал, что говорить дальше.

— Увезли, говоришь?.. Куда же его увезли?

Дубец встал с ящика, в раздумье прошелся туда и обратно.

— Может, жандармы его увезли? Вот сюда, — Дубец сложил крест-накрест четыре пальца, прищурил глаза. — Чего же ты молчишь?

Не зная, что придумать, Артемка решил открыть о себе все, без утайки. Подробно рассказал об отце, о том, как попал из Питера в Вологду. Рассказал и о приютской жизни, о монахе Ферапонте, о мастерской гробовщика, о ресторане, и Тихоне, и полицейском филере Мишке Косом, и, наконец, о своей неудавшейся поездке на фронт.

— А не врешь ты все? — настороженно спросил Дубец.

Мальчик растерялся от этих слов, во рту у него пересохло, а в горле застрял какой-то комок, который он никак не мог проглотить.

Дубец почувствовал состояние парнишки и снова спросил:

— А чем ты все это можешь доказать?

Артемка растерялся еще больше. Губы его задрожали, он отвернулся.

Дубец кашлянул и вдруг притянул мальчика к себе:

— Ну, что ты разнюнился, парень?.. Ладно, переговорю с ротным, чтобы тебе разрешили жить в казарме... Только вот что я тебе скажу, Артем. Никогда не плачь! Плачут слабые. А ты должен быть сильным. Будешь плакать — пропадешь... Люди знаешь какие? Учить их надо: тебя бьют — и ты бей! Тебя обвести хотят — и ты в долгу не оставайся! Крепким, упрямым будь. Понял? Я это хорошо знаю... — Дубец сверкнул из-под бровей глазами-буравчиками.

Вечером не пришлось Артемке идти в подвал. Он ночевал в казарме.

А на следующий день после утренней поверки Дубец, немного робея, подошел к командиру роты поручику Рогожину и обратился «по важному делу». Дубец не любил ротного и про себя называл его «слюнтяем» и «интеллигентом», что для него означало одно и то же. В разговорах с солдатами он иной раз даже позволял себе подшучивать над внешним видом Рогожина. Поручик скорее мог бы сойти за штатского, чем за строевого офицера. Был он слегка близорук и носил пенсне на шнурке, форма сидела на нем мешковато. Рогожин уже побывал на фронте, где получил серьезное ранение; после госпиталя его послали в запасной полк. Здесь он без всякого служебного рвения тянул лямку ротного, добиваясь увольнения по болезни в запас... Унтер Дубец знал, что ротный скорее всего внимательно отнесется к его просьбе, — Рогожина считали справедливым и отзывчивым человеком. И он не ошибся: офицер его выслушал, расспросил о жизни сироты и обещал ходатайствовать перед батальонным о зачислении мальчика в запасной полк. Больше того, офицер горячо заинтересовался судьбой беспризорного подростка и попросил унтера прислать мальчишку к нему на квартиру.

Рогожин снимал комнату в одной интеллигентной семье, в каменном доме на главной улице города. Он жил один. Поговаривали, что он женат, но жена, находившаяся в Петрограде, бросила его или куда-то уехала. Комната ротного показалась Артемке роскошной и чем-то напомнила ему богатые «отдельные кабинеты» в ресторане Багровой, которые ему иногда приходилось убирать. Офицер принял парнишку ласково, сразу усадил на мягкий диван, насыпал в руки пригоршню конфет, сказал:

— Ешь, дорогой, не стесняйся. Давно, верно,