Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Сперва ехали молча. Марийка сидела, погруженная в свои горестные думы. Дядька Панас, не выдержав, спросил ее:

– Ну, что тебе сказали про батьку с Василем?

– Угнали их, дядько, угнали по этапу, – еле выговорила Марийка и расплакалась.

– Надолго их… это самое… осудили?

– Надолго, дядько Панас, ой, надолго, – сквозь слезы проговорила Марийка. – По пятнадцать лет им дали. Ой, не увижу я больше ни своего Василя, ни батька! Ой, горе мне, горе! Как жить-то теперь, дядько Панас? – Она разрыдалась еще сильней.

– Да-а, – протянул Панас. – Тяжко тебе будет с двумя детишками.

– Как я без Василя буду? – Она подняла на него свои заплаканные глаза.

– Крепись, Марийка, надо жить хотя бы ради детишек своих. Ты должна поднять их. – Панас замолчал надолго. Он понимал, как тяжело будет одной без мужа вырастить двоих детей. Сколько таких вдов с детишками маются на селе, а пятнадцать лет сроку – это уже почти вдова. Но он не стал ничего говорить ей, а только, когда приехали в село, сказал: – Крепись, Марийка, ты еще молодая, дождешься своего Василя. А он вернется и посмотрит, каких ты сыновей вырастила. Ты только жди его, он вернется. Ну а если что, тяжело будет, то приходи, я подмогну всегда.

Попрощавшись с дядькой Панасом, Марийка поблагодарила его за то, что подвез до села, да за доброе слово. Когда она вошла в дом, то увидела три пары глаз, напряженно с надеждой смотревших на нее. Мать все поняла без слов и заплакала.

– Слезами горю не поможешь, – вздохнула Марийка. – Надо жить, растить детей и ждать Василя с батькой…

2

Пока шли этапом по украинским землям, еще не так тяжко было на душе у Василя. Не было еще чувства оторванности от дома и той бескрайней тоски, от которой хотелось выть по-волчьи. Вдоль дорог, по которым гнали осужденных, тянулись села и хутора, с такими же белыми хатками-мазанками, крытыми соломой, что и у них. В города этап не заводили, потому что все арестанты шли в цепях, и вся эта масса людей гремела и бряцала железом, задолго предупреждая о своем появлении. Хоть и числились все они злодеями, ворами и убийцами, но народ в селах выходил к дороге, чтобы подать этапникам то каравай хлеба, то шмат сала или еще чего-нибудь съестного. Охрана не припятствовала этому, потому что тех нескольких копеек в день, что выдавалось на каждого арестанта, на пропитание не хватало, и многие, обессилев от голода, еле передвигали ноги.

Василь видел, что ему, молодому, намного легче, чем тестю, и как мог помогал старому Кавуну. Так и дошли они до «железки», где им на время сняли кандалы, чтобы сводить в баню, а потом опять заковали и, посадив в арестантский вагон, повезли в Сибирь. И вот тут, глядя на унылый пейзаж за узким зарешеченным окошком арестантского вагона, Василь загрустил, затосковал, чувствуя, как с каждым перестуком колес на стыках рельс он все дальше и дальше удаляется от родной земли, от Марийки с детишками.

Всю дорогу Василя мучил вопрос – правильно ли он поступил, взяв грех на душу, пойдя на убийство? Но, вспомнив, что сотворил панский сынок с его женой, гнал прочь все сомнения. Он еще не знал, что его небольшой бунт был маленькой искоркой в том пожаре крестьянских выступлений против помещиков, развернувшихся на Украине весной и летом 1903 года, когда крестьяне, доведенные до отчаяния нищетой, захватывали помещичьи земли, поджигали имения, забирали скот и хлеб. В этих волнениях приняли участие свыше ста пятидесяти тысяч крестьян, и только с помощью войск удалось их подавить.

Когда прибыли в Иркутск, оказалось, что предстояло Василю с Кавуном отбывать каторгу не в Сибири, а еще дальше, где-то в Забайкалье. И повезли их в такую даль, в такие неведомые земли, о которых Василь сроду не слыхивал.

Старый Кавун совсем сник, услышав, что повезут еще дальше. Он знал, что вряд ли вернется из ссылки, годы не те. А Василь, понимая, что пятнадцать лет – срок немалый, все равно надеялся, что когда-нибудь вернется домой. Его больше беспокоило, как там Марийка проживет эти годы, как одна поднимет двух сыновей. Выдержит ли? Кто побережет ее теперь? За этими думами он забывал о себе. Василю было все равно, куда его повезут и где ему предстоит отрабатывать каторгу. В свои тридцать восемь лет, полный здоровья и сил, он был уверен, что выдержит любые тяготы каторжного пути и дождется того дня, когда поедет по этой же дороге назад, к Марийке и детям.

Вот острог. Очутившись в замкнутом пространстве, огороженном высоким частоколом, Кавун совсем опечалился, и уже ничто не могло оживить в нем боевой дух запорожского казака, гулявшего в молодости по днепровским плавням, любившего простор украинских степей.

Пока устраивались на новом месте, вернулись с работы жильцы барака. Молча скидывали мокрую одежду и устало валились на лежаки. Немного отдышавшись и съев свой скудный ужин, один из них, уже немолодой каторжанин, спросил Василя с Кавуном:

– Откуда будете?

– З Украйны мы.

– Эк как вас занесло, – вздохнул каторжанин.

Подтянулись другие обитатели барака.

– Как там, на воле-то? – Десятки глаз уставились на Василя с Кавуном.

– На воле хорошо.

– А за что же вас сюда загнали, если там хорошо?

– Да панскую усадьбу сжег вместе с паном.

– За что же ты их так?

– За жену.

Все замолчали. Было видно, что от усталости никому не хотелось и разговаривать.

– Ну а здесь как? – осторожно спросил Василь. – Жить-то можно?

– Жить? – Каторжанин усмехнулся. – Да мы здесь хуже скотов. Завтра увидишь, как получишь кайло да тачку. Сейчас, пока лето, еще ничего, одёжа-то за ночь успевает просохнуть, а вот зимой… Там, – он показал пальцем куда-то вниз, – там течет отовсюду – и под ногами хлюпает, и со стен течет, и сверху на тебя капает. В штольне никуда не спрячешься. Вот я и говорю, что сейчас еще ничего, а зимой плохо: одежа не успевает за ночь просохнуть, постоянно в сырой и ходишь. Увидишь, как за зиму половина барака передохнет.

– А что, больных не лечат?

– Какое там лечение, – махнул он рукой. – Нам положено четыре копейки в день на питание, так начальство по две копейки забирает, якобы на лечение. А толком ни еды, ни лечения нет. Да ты не дрейфь, паря. – Каторжанин хлопнул оробевшего Василя по плечу. – Если первую зиму продержишься, не помрешь, то дальше