Золото Маккенны - Генри Уилсон Аллен

Маккенне потребовалось пять минут мелкого вранья и кельтской лести, чтобы разгладить её встопорщенные перья, но наконец она прекратила браниться.

Этот скрытный старый койот, Энх, был не в состоянии найти кого-нибудь из соплеменников, кому он мог бы доверить тайну Сно-Та-Хэй. Дело было в том, собственно, что и он, и его племянница, Малипаи, были последними в роде из стариков, а из молодых соплеменников никто в каньоне не был, зная о нём только по рассказам. Некоторые говорили – и Малипаи верила этому, – что ни один из апачей не был в Сно-Та-Хэй с тех пор, как умер Нана. Согласно другой истории тайна каньона первоначально была доверена трём племенам: чирикауа Кочиса, мимбреньо Мангаса Колорадаса-старшего, так же как и старому Нана. Но было ли это так, Малипаи не могла судить. Всё, что она знала, – это что никто из апачей, кроме рода Нана, не навещал золота. Могло быть и вправду так, что чирикауа и мимбреньо изначально разделяли тайну каньона с Нана, но чего стоили теперь все эти размышления? Если другие два племени когда-то знали дорогу в Сно-Та-Хэй, они её утратили, как и люди Нана. Это дело мог бы разрешить лишь Йосен, только Бог. Старую Малипаи интересовало лишь то, что знала она сама.

А она знала, что Энх, не будучи в силах найти мужа, которому мог бы безопасно передать тайну, нарушил традицию апачей в момент старческого уныния и вверил местонахождение золота женщине! Да! Маккенна расслышал всё верно. Женщине!

– Мне не надо спрашивать человека с такими острыми голубыми глазами о том, – укорила она золотоискателя, – кто была эта женщина, так ведь? Конечно, нет. То была я сама, старая Малипаи.

Маккенна развёл руками и повёл широкими плечами с тем всезначащим жестом, который усвоил от мексиканцев и индейцев этой выжженной страны.

– Почему же нет? – спросил он её. – Где бы выбрал он лучшую олью, чтобы наполнить её столь ценной жидкостью?

Какой неприкрытой ни была лесть, Малипаи решила не обсуждать это.

– А потом, – сказала она, – случилось так, что вскоре после его исповеди о тайне старик исчез. Естественно, это вызвало толки среди соплеменников. Конечно, все они придерживались новых обычаев и не почитали древних легенд и законов, но это не означало, что их не привлекает золото. Эти современные индейцы, чёрт их возьми, на десять грядущих перевоплощений на земле были отравлены страстью белого человека к жёлтому металлу. Им продемонстрировали, какие блага можно добыть с его помощью – в виде виски, славной еды, быстрых коней, новых ружей и всего, что может пожелать мужчина, дабы облегчить свою жизнь и голову. И потому они стали думать о Сно-Та-Хэй больше как о месте, где их ожидает куча денег, чем о священном месте, которое они призваны защищать от белого человека и мексиканцев, поскольку оно свято и поскольку принадлежало апаче с начала времён.

Но тут, с исчезновением Энха, обнаружилась страшная вещь. Все люди различных родов, которые полагали, будто кто-то в их собственном племени также хранил тайну, принялись расспрашивать о своём собственном хранителе. И тогда-то они обнаружили, что один только Энх и ведал о тайне.

– Так что, поверь мне, – жестикулировала сморщенная карга, тыкая когтистым пальцем в Маккенну, – тут-то всерьёз и началось волнение, которое потом только возрастало. В самом деле, – продолжала она, – достаточно, чтобы распространиться по телеграфу апачей во всю ширь до самой Соноры и достичь зловредных ушей Пелона Лопеса. Пелон, конечно же, припылил галопом в Аризону, собирая по пути свою банду, в том числе подобрав и эту несчастную предательницу собственного народа, ссохшуюся изменницу, старую ящерицу, ну прямо «Чудовище Хилы», по имени Малипаи.

При этой информации голубые глаза Маккенны чуть-чуть раскрылись, а древняя скво вынула из пожелтевших остатков зубов чубук трубки. Поводив по губам языком, она со значением плюнула в костёр и, порывшись в складках юбки, достала кисет, в котором белый человек узнал былую «сумку с амулетами», ею пользовались, чтобы хранить «ходденгин», иначе – «священной силы порошок» апачей.

Зажав щепотку между большим и указательным пальцами, старая дама сыпанула его в костёр. Пламя приняло на мгновение сине-жёлто-зелёный оттенок, как от обычной соли, но к тому же пустило вверх кольцо чистого белого дыма, столь большое и плотное, какое бывает при выстреле старинного мушкета с чёрным порохом. Тёмные губы Малипаи бесшумно задвигались, а глаза под мешками век на мгновение обратились ввысь, к утреннему солнцу.

– Это – для Йосена, – оправдываясь, объяснила она Маккенне, – невозможно предугадать, когда ему вздумается подслушать. Он чертовски пронырлив!

С минуту она собиралась с мыслями, припоминая.

– Что ж, – продолжала она, – ты знаешь, как всё случилось. Пелон, поскольку его мать была из рода Нана, явился прямо к нам, как только история о бегстве старика Энха с тайной Сно-Та-Хэй стала ему известна. К тому же у него была сводная сестра, которая жила с нами, поэтому он, без сомнения, ожидал выведать об Энхе у неё, если б ему не удалось многого добиться от нас, остальных.

– Это – женщина по имени Хеш-ке? – спросил Маккенна. – Та, безносая?

Старуха, запрокинув костлявую голову, зашлась кудахтающим смехом, словно гагара на закате.

– Хеш-ке! – фыркнула она. – Что это ещё такое? Новые глупости Пелона? Имя этой суки – Сэлли. Да, правда, это имя янки. Её мамаша – апачка, мать Пелона, делила своё одеяло с каждым ничтожеством, забредшим на нашу ранчерию. Одним из этих подзаборных бродяг был белый. Я не стану называть его имени – ты можешь знать его семью, с тех пор один её представитель далеко пошёл в политике Аризоны. Ну, неважно. Эта мамаша Сэлли, она думала придать своему отродью хоть какой-нибудь вес среди служащих индейского агентства и поэтому трезвонила, будто тот белый отросток и есть отец ребёнка. Ты можешь сам видеть, насколько белым мог быть этот «отец». Ха! Цвет моей кожи – что старое армейское седло, а я ещё на шесть тонов светлее её! Белый отец, а как же! Диос мио[18]!

– Вообрази, – вздохнула она, – я – женщина многих добродетелей, но увы – разочарую тебя. Моих слабостей куда больше, чем добрых намерений, и величайшая из них – определённая неспособность противиться употреблению тулупаи.

Наименование это относилось к кукурузному спирту, который гнали апачи: по крепости он вдвое превышал фронтирный виски. Маккенна, которому не раз доводилось его отведать на нескольких ранчериях в пору своих скитаний, понял великую печаль Малипаи. То была жидкость, находившая самые разные применения. Она могла гореть в фитильной лампе. Могла размягчать