Золото Маккенны - Генри Уилсон Аллен

Она схватила побитый винчестер, лежавший среди камней за очагом, а Маккенна умоляюще выставил вперёд руки.

– Умоляю, матушка! Я не имел в виду ничего плохого. Не думайте так. Но послушайте только, как поют птицы. Вдохните запах сосновой хвои! Вслушайтесь в журчание ручья, взывающего к травам! Поглядите, как он искрится, целуя каждый округлый камешек и осколок гравия, пробегая по поляне! Разве всё это не прекрасно?

Карга воззрилась на него. Подошла на несколько шагов к дереву, к которому он был прикован, склонив голову набок, с подозрительным блеском глаз, как у ящерицы, сохраняя при этом некоторую долю любопытства.

– Это индейская речь, – с вызовом отвечала она вороньим карканьем – Белых людей не заботят птицы, вода и травы.

– Белого человека, что сейчас перед тобой, заботят, мать. Я люблю эту землю.

– Нет, это ложь. Ты жаждешь здешнего золота. Тебе наплевать на землю.

– Да нет же, – настаивал Маккенна. – Я ищу золото лишь для того, чтобы не расставаться с этой землёй. Мне оно нужно на покупку еды, одеял, снаряжения да иногда немного виски.

– Твой язык – язык белого, – заявила старая дама.

– Нет, – улыбнулся Маккенна, предъявляя упомянутый орган. – Видишь, он красный, совсем как у тебя.

Она подошла ещё, всматриваясь пристальнее.

– Это язык белого, – повторила она. – У него корень в серёдке, вместо того, чтоб быть сзади. Он болтается в обе стороны одновременно.

Маккенна развёл руками в стороны, с готовностью сдаваясь.

– В том, что ты говоришь, есть правда, матушка. Мой народ много раз говорил с твоим двумя языками. Но подумай-ка, есть ли в том моя вина? Обманывал ли я в чём-нибудь апачей? Я Маккенна. Ты меня знаешь. Лгал ли я?

Старуха начала сердиться. Как большинство её соплеменников, она не знала, что ей делать с хорошим белым человеком. Весь её предыдущий опыт был противоположным. И всё же она знала, что этот медноволосый, краснобородый и нежноголосый пленник был хорошим белым. И она свирепела всё больше от того, что это правда, и оттого, что он обезоружил её, напомнив об этом.

– Катись ты, – отрезала она, – это нечестно! Конечно, у тебя доброе имя среди апачей. А как ещё бы Пелон подарил тебе жизнь? А теперь думаешь окрутить меня, заставляя признать, что не лжёшь и не обманываешь нас. Каков!

– Ну, мать, – трезво ответил Маккенна, – я не хотел, чтоб ты расколола свой ружейный приклад таким чудесным утром. Извини, что ещё оставалось мне делать?

Внезапно, в противоречивой манере, свойственной её смуглокожему дикому роду, старая карга осклабилась и сдалась.

– Их! – воскликнула она. – Зачем же и мне лгать тебе? Мне не больше хочется разбить тебе голову, чем тебе – приклад моего ружья. Я думаю, что дело в ярко-рыжей бороде и этих счастливых синих глазах, Маккенна, но ты действительно владеешь чем-то таким, что нравится женщине. Ха! Я заметила эту ухмылку! Ты полагаешь, будто я слишком стара, а? Поберегись. Я ведь могу починить разломанный приклад.

– Точно так же побьюсь об заклад, – галантно произнёс Маккенна, – что ты можешь разбить и сердце сильного мужчины. Отчего ты решила, будто я когда-либо не ценил в тебе женщину, мать? Небольшая доля рассудительности только добавляет очарования к букету, не так ли, мучача?

– Хи-хи-хи! – сморщенная скво обнажила свои два-три корня зубов, оставшихся во рту, и потрепала его за волосы, словно доброго пса. – Ай, вот так-то, ихо! – вскричала она – Ну-ка, иди да отведай чуток этого пиньоле. Побеседуем немного. Я могу порассказать тебе кое-что из того, что Пелон не стал бы. Ну-ка, дай мне отомкнуть этот чёртов старый испанский капкан у тебя на ноге.

– Мать, – промолвил Маккенна, расправляя закованную конечность, – будь я на десять лет моложе, а ты – на двадцать, развязать меня было бы большой ошибкой!

– Отработанный пар! – фыркнула старая дама, в то же время очень довольная.

Возле огня у Маккенны не оставалось иного выбора, как только насильно отведать каши с ослятиной, и к тому же, дабы не потерять только что завоёванной, пусть и маленькой власти над каргой апачей, пришлось подобающим образом причмокивать и отрыгивать, чтобы показать, что последняя не только известна своей неотразимой красотой, но в придачу является и чудесной стряпухой.

После того как он с риском для себя затолкал внутрь последнюю порцию, какую мог вымучить, онпомог старухе привести в порядок лагерь. При этом он был несколько скован четырёхфутовым сосновым бревном, к которому она его приковала, как медведя в капкане. Тем не менее на его спутницу произвело огромное впечатление зрелище того, как мужчина делает домашнюю работу. В награду за столь редкую картину в маленьком горном оазисе Нечаянных Трав она решила поведать Маккенне о нескольких вещах, важных в его положении.

Со своей, заинтересованной, стороны Маккенна позволил старой даме говорить сколько влезет. Время от времени он вставлял словечко-другое, чтобы направить ход её болтовни, но в целом она не нуждалась в подобных подсказках. В конце концов, она была из апачей древней крови. Она повидала немало белых людей, сидевших на месте Глена Маккенны, и она знала, какого рода мысли полнят ум гринго, ожидающего возвращения её соплеменников с военной тропы. То были простые мысли, простые по необходимости, потому что этот белый человек знал индейцев, и в особенности апачей. Он не станет растрачивать силы своего ума в призрачных надеждах либо тщетных упованиях на милосердие. У него мысли будут прямыми, как у апачей, мысли о двух вещах, которые теперь только идут в счёт.

У него будут думы о жизни. И будут думы о смерти. Натуралменте.

Глава 9

Тайна каньона Сно-Та-Хэй

Болтливого индейца, тем более из апачей, найти нелегко. Через пять минут Маккенна знал, что набрёл на редкий образчик в лице старой дамы. Её истории явились результатом одиночества, возраста, женской противоречивости и откровенной симпатии к синеглазому белому.

Начать с того, сообщила она ему, сперва удовлетворённо набив собственную трубку из кисета Маккенны и дозволив ему первую за двенадцать часов затяжку, что в этой экспедиции, предпринятой Пелоном, была отчасти и её собственная вина, Она была последней в живых из детей сестры Нана и Энха, но её мать никогда не допускалась к тайне Каньона-дель-Оро, прозванного у апачей Сно-Та-Хэй, и, конечно, она тоже не видала каньона. Туда отправлялись только мужчины – так было всегда.

Ну, во дни её матери подобные вещи могли терпеть. Теперь времена изменились. Ей самой не по нраву подобное грубое попрание женских прав.

Старая скво замолкла, изучая своего