На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

от современных западных коннозаводчиков, не ставили жеребца и кобылу в стойло и не понуждали жеребца покрыть кобылу. Как это до сих пор делают традиционные животноводы Монголии и Кыргызстана, они позволяли кобылам и жеребцам спариваться на свободе в степи. В этом отношении люди почти не вмешивались в репродуктивный процесс другого вида. Однако в другом отношении они оказывали огромное влияние на эволюцию лошади. Кастрации подвергались и подвергаются до сих пор восемь из десяти жеребят. Не ограничивая количество жеребцов в стаде, коневоды не смогли бы сохранить свои табуны. Молодые жеребцы пытались бы создавать собственные и дрались бы между собой, что повысило бы травматизм и среди лошадей, и среди людей. Для народов, которые не разводят лошадей в конюшнях или загонах, кастрация – неизбежная практика[109].

То, как это делается в современной Монголии, позволяет представить, как древние селекционеры влияли на эволюцию лошади. Нынешние заводчики смотрят на двух– или трехлетних жеребят и решают, выйдет ли из них толк. Мышечная сила, скорость, способность долго обходиться без воды и добрый нрав – вот признаки лошади, которую стоит допустить к разведению. Если коневодам кажется, что из жеребенка вырастет посредственная лошадь, они его кастрируют. Таким образом они проводят грубую селекцию по мужской линии. В результате применения этой древней практики в период между 1800 и 1200 гг. до н. э. лошади стали крупнее, сильнее и резвее.

И все же древние лошади оставались генетически очень разными[110]. Геродот приписывает степным народам обычай дарить и получать лошадей в дар. И действительно, в некоторых из найденных нами захоронений на останках лошадей можно насчитать до восемнадцати различных клейм. У каждого степного племени было свое клеймо, почти как у шотландских кланов с их тартанами. Анализ ДНК лошадей из захоронений того периода еще раз доказывает, что древние коневоды предпочитали аутбридинг. ДНК подтверждает очень низкую степень кровного родства их лошадей, показывая, что интенсивный отбор на основе нескольких лучших жеребцов был еще незнаком древним коневодам[111]. Генетическое разнообразие было важно для снижения травматизма и восприимчивости к заболеваниям и делало степную лошадь гораздо выносливей современных чистокровных животных, которые, как и многие наши домашние любимцы, страдают от близкородственного скрещивания. К тому же аутбридинг не противоречит репродуктивным привычкам лошадей. Предоставленные сами себе, они не станут спариваться с близкородственными особями[112].

Через несколько веков, в течение которых люди разводили лошадей для охоты и войны, в степи появилось новое животное – боевой конь. Эта крупная мускулистая лошадь с длинными ногами и мощными легкими могла нести на спине взрослого человека в доспехах и покрывать галопом большие расстояния. Но лошади прибавили не только в мышечной силе и выносливости. Выведенные из колесничных, они развили в себе и более воинственные инстинкты, частично утратив боязливость, что была присуща их предкам[113]. Охотничьими и боевыми характеристиками изменения не ограничились: лошади стали испытывать глубокую симпатию к своим седокам. Всадники тоже научились понимать эмоциональное состояние лошадей и общаться с ними посредством все более сложной упряжи, частично позаимствованной у колесничих.

Межвидовая коммуникация седока и оседланного – вот что делает отношения человека и лошади неповторимыми и уникальными[114]. Люди ездят на волах и ослах, но не ради скорости или расстояния и не на скачках, охоте или войне. Лошадь устанавливает психологическую связь с всадником; ни одно другое четвероногое не станет прыгать через препятствия, не пойдет сквозь огонь и дым взрывов и не станет нести своего седока, получив ранение[115]. Эмоциональная связь с человеком помогает лошади преодолевать страх перед поклажей, громкими звуками и водными препятствиями[116]. Люди поставили присущий лошади инстинкт «бей или беги» на службу своим целям: он пригодился и в массовых кавалерийских атаках, и в одиночном бою с другой лошадью и ее всадником. Не столько одомашнивание как таковое, сколько широкое использование лошади на охоте и в сражениях объясняет почти мистические отношения, которые возникают между конем и умелым ездоком. Верховая езда как искусство, то, что мы называем выездкой, постепенно сложилась как раз на основе этого круга действий[117].

Все теснее взаимодействуя с лошадьми, всадники стали давать им имена. Простому коневоду и в голову не пришло бы придумывать имена всем своим лошадям, пасущимся в степи, да в этом и не было необходимости. Он стал бы давать имя только своему любимому коню – тому, что выиграл состязание, что вывез его живым из боя. В начале II тыс. до н. э. обладавшие письменностью общества Ближнего Востока уже увековечивали в летописях имена колесничных лошадей. Признаться, некоторые из этих имен носили описательный характер, но такими были тогда и людские имена. Лошадь могли называть Серая в яблоках, а ее всадника – Крепыш или Плешивый. Такие имена встречаются на клинописных табличках, начертанных служащими царских конюшен Месопотамии. Еще одним свидетельством все более прочной эмоциональной связи человека с лошадью может служить отказ от жертвоприношения призовых лошадей и ритуального поедания конского мяса на праздниках. Современные казахи и монголы едят конину, но избегают употреблять в пищу мясо лошадей, на которых они ездили верхом[118]. Лошади героев стали, как писал английский исследователь Викторианской эпохи Томас Аткинсон, «почти что членами любящей семьи»[119].

Социальные связи между лошадьми и людьми углубились примерно в 1200 г. до н. э. Лошадей в тот период помещали в могилы целиком, то есть их больше не забивали для жертвоприношений, а, наоборот, хоронили как самостоятельное и почитаемое существо[120]. В Пазырыке, хорошо сохранившемся могильнике в Западной Сибири, датируемом IV–II вв. до н. э., обнаружены погребения, которые, похоже, должны были сохранять память не только о наездниках, но и об их лошадях. Животных хоронили вместе с людьми, что свидетельствует об отношениях длиною в жизнь, связывавших оседлавшего и оседланного. У лошади должен был быть только один всадник, и после его смерти лошадь продолжала служить ему уже в загробной жизни[121].

Если так, то эта загробная жизнь была, вероятно, удивительно яркой, потому что вечная мерзлота сибирской земли сохранила для нас остатки разноцветной одежды, которую носили лошади и всадники: шелка из Китая, вышивки из Ирана и самые старые из известных нам тканых ворсовых ковров. Текстильные изделия, которыми пользовались всадники Пазырыка при езде верхом, выглядят совсем как современные: например, чепраки и седельные подушки с великолепными геометрическими узорами очень похожи на сегодняшние турецкие, монгольские и тибетские покрывала для лошадей. Но больше всего поражает то, что каждая лошадь погребена вместе с тонкой работы попоной или накидкой – иногда даже с головным