Дорога Ветров - Иван Антонович Ефремов

котловину и выезжали на длинные гряды, тянувшиеся почти по дну котловины. Эти высокие гряды были покрыты красным мелким щебнем и галькой и хорошо держали машины, позволяя ускорять ход.

Мы вплотную приблизились к величественной горе, огромной пирамидой выдвинувшейся в котловину. Ее название Хугшо («Памятник») было дано метко. Между геологами — Громовым и мною — разгорелся спор, вулкан ли это. Я отрицал утверждение Громова, ссылаясь на уложенный второстепенными отрогами, нехарактерный для вулкана цоколь горы. Два года спустя выяснилось, что я был неправ — с высот Нэмэгэту мы усмотрели в трубу теодолита явственный кратер на западном склоне Хугшо. Скалистые длинные гряды черных пород тянулись параллельно друг другу вдоль южного края котловины, похожие на исполинские ребра самой матери-Земли. Это были все те же песчаники, конгломераты и углистые сланцы с базальтами и порфиритами, здесь покрытые сплошным пустынным загаром.

На небольшой остановке мы не растянулись, как обычно, на земле около машин, а медленно бродили вокруг, разминаясь. Холодный ветер не поощрял лежания. Орлов первый обратил внимание на блестящие мелкие камешки, изредка попадавшиеся среди черного щебня и очень ярко светившиеся на темной почве. Это были мелкие халцедоны, отполированные песком и ветром и похожие на кусочки льда, крупные слезы или жемчужины — в зависимости от поэтических вкусов собирателя. Все устремились искать красивые камешки. Это занятие увлекало, как сбор грибов, и сделалось нашим главным развлечением во время странствования по Монголии.

Но тогда мы еще не вошли во вкус. Больший энтузиазм вызвала находка профессором Громовым первобытного кремневого орудия — маленького скребка из стекловатого, прозрачного халцедона, такого же, как и те, что мы собирали между щебнем.

Короткий осенний день подходил к концу, когда мы подъехали к подошве скал на южном краю котловины. Здесь огромная сквозная долина прорезала хребет, раздвинув горные гряды и разделив их плоским промежутком изрытой и рыхлой поверхности бэля. Мы въехали в небольшое сухое русло, обрамленное низкими серыми скалами. Проводник остановил машины, а сам отправился пешком вверх по руслу, и мы вслед за ним. Запах мочи и навоза возвестил о том, что поблизости стоянка скота и юрта, подъезжать к которой на машинах проводник не стал, чтобы не распугать скотину. Хозяин юрты отсутствовал. Выскочили только две женщины и девочка. Оказалось, что хозяин будет к вечеру.

Мы вернулись к машинам и стали устраиваться на ночлег. Ранняя остановка при налаженной экспедиционной жизни всегда оставляет немного свободного времени. Объектов для исследования здесь, на этом унылом бэле, не было. Мы с Громовым отправились к горам, осмотрели геологическое строение первой цепи и, не найдя ничего интересного, засветло вернулись в лагерь.

Эглон с таинственным видом отозвал меня в сторону. Как-то, уже давно, мы говорили, что каждой машине надо присвоить название, — это будет гораздо удобнее в экспедиционном обиходе. Сейчас настал для этого удобный момент. Тайком от шоферов Эглон и Данзан подобрались к машинам и написали на потемневших от монгольского солнца бортах крупными буквами по-русски и по-старомонгольски имена машин. Полуторка осторожного Пронина была названа «Дзереном» — сам водитель был чем-то похож на этого изящного, быстрого и пугливого зверя. Полуторка Андреева, в соответствии с не всегда разумной бесшабашностью и быстротой водителя, украсилась надписью «Смерч». И, конечно, могучая трехтонка получила имя «Дракона».

Шоферы, занятые устройством ночлега, сразу ничего не заметили. Стемнело, мы расставили койки, приготовили все к завтрашнему утру, а тут появился и хозяин юрты — Ансалмоо — пожилой, остроглазый и худой, с резким носом гобийца и жидкой бородкой. Подбросили саксаула в костер и при его свете быстро закончили переговоры. Ансалмоо брался подвести наши машины вплотную к месту, где находились «кости дракона». Это было очень важно для нас, так как, хотя мы отчетливо видели всю полосу распространения мезозойских красноцветов вдоль Нэмэгэту и отметили зоны наиболее сильных размывов, где легче всего обнаружить кости и изучить отложения, — поиски доступного машинам пути через пески и пухлые глины, через промоины и саксауловые заросли дна котловины могли бы отнять много времени и, главное, повести к огромному расходу бензина.

Запомнилось мужественное лицо нашего проводника — гобийского арата

Все быстро улеглись на койках вокруг машин, не расставляя палаток. Где-то вдали, в котловине, глухо и грозно шумел ветер, но в глубокой промоине сухого русла было затишье. Мохнатые козы затопотали около коек; слабый красный свет угасавшего костра выделял из темноты высокий борт машины, громоздившийся надо мной; небрежно свисавшие завязки тента едва колыхались от неощутимого ветра. Сон не шел ко мне сразу — завтра должно выясниться многое, в том числе и самый успех экспедиции. Правилен ли был расчет, приведший нас сюда, в неисследованную область Центральной Гоби?

— Не спите? — окликнул меня Громов. — Я вот все думаю, что ждет нас завтра…

— То, что здесь находятся огромные массивы континентального мезозоя, — отозвался я, — в этом мы уже убедились. Значит, верно уже хотя бы то, что здесь все структурные единицы крупнее…

— И местонахождения, если они есть, тоже больше… — не то вопросительно, ее то утвердительно сказал Громов.

— Дадут когда-нибудь эти окаянные геологи спать? — раздался недовольный голос Орлова.

— Будто бы так сразу и уснете? — преувеличенно изумился Эглон откуда-то из-за другой машины.

В самом деле, нельзя было мешать спать шоферам перед трудным завтрашним днем, и мы затихли, а затем как-то незаметно заснули.

* * *

Свежий запах полыни, резкий ветер, поразительно чистый прозрачный воздух встретили нас, едва мы выбрались из сухого русла на склон бэля.

Раскачиваясь и судорожно колотясь на бесчисленных промоинах и кочках, машины направились поперек впадины. Передовым, как обычно, пошел «Смерч» с новым проводником. С нашей задней машины было видно, как «Смерч» вертелся и вилял в поисках более легкого пути. Дымок пыли за ним сразу же срывался ветром и уносился вдаль, растворяясь в воздухе. Воздух сердито гудел в ветровых щитках.

Андросов округлил свои раскосые глаза, стараясь одной рукой плотнее застегнуть ватник, и повернулся ко мне:

— Что это такое — «дракон», Иван Антонович? — опросил он нарочито небрежным тоном.

Я объяснил, но старший шофер остался неудовлетворенным.

— Драконами раньше плохих людей звали, сволочь разную, городовых, — буркнул он, еще сильнее морща нос.

Я сообразил и расхохотался.

— Вам название вашей машины не нравится, вот в чем дело! Ничего, дракон славный и могучий зверь, по старым монгольским и китайским поверьям…

— Какой же я дракон, — бурчал Андросов, — профессора, а забавляются пустяками…

К величайшему негодованию Андросова очень скоро вся