Столпы моря - Сильвен Тессон

Иногда мы тратим по восемь часов на пеший путь туда-обратно по торфяникам, ради того, чтобы броситься в воду и, оплывая тюленей, подобраться к неприступным скалам, а тем же вечером садимся в наши кемпинг-кары и едем по песчаным просторам к новому морскому столбу.

Такой отчаянный бег по земле покинутого небесами человека, спасающегося от собственной слабости, лучше Керуака описал Аполлинер: «Пою веселье быть бродягой вплоть до смерти подзаборной»[36]. Всё что угодно, лишь бы не скука, то есть лишь бы не оставаться наедине с самим собой.

Инженеры автодомов предусмотрели над лежанками небольшие полочки, куда можно засунуть книги. Я взял с собой «Гамлета» и «Гаргантюа», поскольку в любом безумном правителе вижу стек.

Я выуживаю из книг фразы и за утренним кофе, у складных столиков, зачитываю их своим друзьям. Эти строки станут нашими неизменными девизами при покорении морских столбов.

Гёте: «Истинное блаженство возможно разве что там, где начинается головокружение» («Годы учения Вильгельма Мейстера»).

Мишель Деон: «Мы вступаем в мир, где диких пони будет всё меньше и меньше» («Дикие пони»).

Спиноза: «Всё прекрасное так же трудно, как и редко» («Этика»)[37].

– А каков твой девиз для покорения стеков, Тессон? – спрашивает Хьюманн.

– Для него я взял слова, что говорила мне и моим сестрам наша мама, ныне покойная, доктор Тессон-Милле: «Всё зависит только от тебя». Лучшее наставление для беспокойной жизни. Сколько же раз эту замечательную материнскую фразу я мысленно произносил на краю обрыва, перед отделившимся от уэльского или итальянского берега стеком – предоставленный самому себе и атакуемый морем, он стойко держится перед собравшимися на берегу людьми, рассчитывая только на свою собственную прочность.

Километры сменяют друг друга. Греция, Сицилия, материковая Италия, Сардиния, Франция, Англия, Уэльс, Ирландия, Шотландия. Теперь кемпинг-кар уже кажется удобным. С подвешенных к потолку гидрокостюмов капает вода, а на матрасах сушится альпинистское снаряжение. Внутри автодома висит приятный пар, ароматом напоминающий голландские сушильни для сельди. Хьюманн слушает русскую песню о солдате, влюбленном в девушку, которая ушла от него. К счастью, этот солдат погибает.

Мы никогда не изменяем своей цели, не ослабляем интенсивности передвижений. Но однажды в Слайго мы всё же отвлекаемся на посещение дома Йейтса, героя Ирландского свободного государства; там на стене золотыми буквами выведена фраза: «Сколачивай свои мысли в единое целое». Мы единогласно решаем сделать ее противоядием от душевного смятения, целительным бальзамом от физических недугов и объяснением нашего стремления собрать воедино разрозненные стеки.

Каждый день мы едем, идем, плывем, карабкаемся вверх. Движение – это великое очищение человека. Вымотавшись, он становится благоразумным. К счастью, Бог, создавая человека – Свое дьявольское творение, – предусмотрел для него усталость. Все эти месяцы ничто не уводит нас в сторону от поисков, чьи конечные цели обусловлены геологией. Причина нашего лихорадочного состояния кроется исключительно в существовании скальных образований, на вершинах которых оно и унимается.

И вот мы перемещаемся с острова на остров, от жнивья к шато, от донкихотовской мельницы ко дворцу под облаками, от черной цитадели к песчаной паперти, от крабового рифа до тюленьего пляжа, от цветущего луга до заросших терновником ланд, от столба до фаральоне[38], от арки до иглы, от маяка до семафора – и только мечта нанизывает их на единую нить Йейтса, протягивает канат эквилибриста, соединяющий стеки, ставшие участниками разрозненного сообщества, которые не знали друг друга, пока мы их не объединили.

Наш путь на побережье лежит через британскую глубинку. Растущие вдоль дорог цветы ласкают пороги автомобиля. Устремляясь, будто пылкие любовники, к нашим стекам, мы минуем унылые окраины с полупустыми магазинами и развязки дорожного апокалипсиса.

Мы знаем, что там, дальше (о, это волшебное слово!), одинокая морская скала, не тронутая человеком, защищенная от него прибоем и крутым берегом, получившая отсрочку от обрушения, омоет нас своей красотой и промурлычет песню забытых миром, тех, кто не желает, чтобы время увлекло их в свою дробилку, чтобы их затянуло шестернями отвратительного вечного празднества.

Глава десятая

Основательная встряска

Самое забавное в этом нашем продвижении на север – контраст между сумасшедшими подъемами на скалы и периодами умиротворения. Днем мы взбираемся на стеки. Вечерами мажем руки заживляющим кремом (самым концентрированным). А как мы проводим остальное время? On the road[39], покачиваясь в кемпинг-карах. Гуаск и Хьюманн – за рулем до самой ночи, Дюлак всю дорогу распутывает веревки.

На греческом острове Закинф мы разбиваем лагерь у подножия тысячелетних олив. Эти почтенные деревья повидали на своем веку стольких воинов, которые вышагивали, поднимая пыль, пока сами не обращались в прах. Человек – это всего лишь тень. Проявлять интерес надо к тому, что остается. Эти деревья с «артритными» стволами – тоже стеки. Ветер разбрызгивает свет сквозь их листву. Оливы – стражи времени. Они наблюдают и прислушиваются, накапливая воспоминания в своей коре.

После восхождений на базальтовые морские столбы Липарских островов Дюлак в трактирчиках, сплошь отделанных расписной керамической плиткой, унимает ломоту в руках большими глотками местного вина – творения края вулканов. Сицилийские рыбаки топят помутневшие взгляды в мальвазии цвета раскаленных углей (крепостью 14,5°). Сидя за большим деревянным столом, заставленным кувшинами, мы слышим, что президент Французской Республики в своем выступлении прибегнул к политической символике стека. Он использовал термин «сплошной монолит», говоря о том, что Франция никак не должна быть таковой. Он предпочитает видеть ее чем-то вроде морского хаба, где рыболовное судно резво прокладывает себе дорогу среди контейнеровозов.

На Капри мы прибываем в праздничный день. И сами же своим присутствием портим то, чем приехали насладиться: пополняем фланирующую по набережной вереницу раскрасневшихся от жары тел, вызывающих ворчание итальянских ragazzi. Розовокожие блондины теснятся вокруг креманок с подтаявшим мороженым. Совсем рядом сияет белизной совершенно одинокий стек. Недоступность гарантирует ему вечность. Всякий стек – это Патагония. Человеческим щупальцам не добраться до его вершины. Пространство приходит на выручку времени. Однако подмога эта ложная. Там, наверху, не задержаться. Это больше, чем убежище, это узловая точка, в которой сходятся лучи времени. В понимании человека стек – вещь бесполезная, как, например, звезды или дикие звери. Но всё же его существование помогает жить. И предвкушение нескольких секунд, которые мы проведем на вершине одной из скал Фаральони на Капри, дает нам силы вытерпеть погружение в опустошающий людской поток этих улочек.

Морские паромы похожи на тихие читальни.