Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

ложа, устланного все еще живым утесником и листвой, которые собрал Горбун, и постепенно провоняла так, будто Нано съел полные ясли крапивы и не отказал затем в любезности помочиться на меня.

Жиббю охранял лачугу, Фантом отыскивал для меня пищу, Гийометт приносила мне воду для питья и старалась, как могла, охладить лоб. Иногда я приходила в сознание, иногда пребывала лишь в полудреме. Мне виделись Симон де Монфор в замке, Амори де Монфор в замке, все существующие на свете де Монфоры в замке, которых мы лишили воды и пищи. Они не собирались умирать от дизентерии. Северяне слишком осмотрительны, чтобы заболеть дизентерией, а потому они просто медленно усыхали, словно старый валежник. Затем мы резали им глотки и употребляли их в пищу.

То ли рассвет проник в лачугу, то ли лучи предзакатного солнца.

– Проснись, Перроннель. – окликнула меня Гийометт. – Тебе уже лучше. Щеки твои ввалились, и грудь спала, но зато зажила спина, а кости больше не гремят друг о друга.

Я приоткрыла глаза и закрыла их снова, но не отвернулась от нее.

– Правда, от тела твоего идет зловоние, а на щеках твоих легли синие тени, но у тебя не выпали ни зубы, ни волосы, ногти твои розовеют от нажима, так что нам пока не придется обмывать твой труп, а если и придется, то без тряпок, забитых в рот, и без жидкого поноса в другом отверстии.

– А где мои двое мужчин? – спросила я ее.

– Ну вот, сразу двое ей понадобились. Для большинства женщин и одного-то много. Жиббю отправился за подмогой, а помимо него мне попались на глаза лишь несколько лисов да еще очаровательный мишка. Ты не прочь обняться с мишкой? Уверена, он не замедлит оказать тебе эту услугу.

Она показала лук, объяснив, что Жиббю советует мне натягивать тетиву до тех пор, пока мышцы на спине не обретут прежнюю упругость. Он сделал нам по луку и показал Гийометт, как из него стрелять, потому что она оставила свой арбалет в Сен-Тибери.

У входа в улей кто-то засопел, вскапывая носом землю, принялся хрустеть костями, учуяв, наконец, оставленное нами угощение. Гийометт сидела наготове, выставив перед собой лук с заправленной стрелой, но старый ворчун так и не попытался войти внутрь и в конце концов убрался восвояси, бормоча что-то под нос.

– Не хотелось бы мне, чтобы твоих мужчин подстрелили, – произнесла она, а может быть, мне это послышалось.

Теперь я уже окончательно закрыла глаза и не открывала их вплоть до возвращения Жиббю.

Он отсутствовал три недели. И привел с собой Железноликого. Вот уже в который раз я бессильно повисла на Железноликом, вцепившись в его доспехи.

– Нужно уйти отсюда, – простонала я. – Вокруг полно медведей, а они слишком уж напоминают мне о тюрьме Собачьей Шкуры на Аларихе.

Он уложил меня обратно на ложе.

– Ты должна оставаться здесь до тех пор, пока не поправишься, Перроннель. Другого столь же безопасного места не найти. Мы пробрались путем пилигримов, поскольку мне рассказали, что есть места, где любой человек найдет за деньги пищу и кров, не привлекая к себе внимания. Через это место путь пилигримов не проходит. А поскольку я люблю тебя, Перроннель…

– Любишь меня? – Случалось, Фантом мой являлся ко мне в те моменты, когда даже духу Железноликого не было в пределах сотни лиг, так что это точно был не он.

– Да, я люблю тебя. А может быть, мне ответить «сик» или «ок»? Ты находишь это странным? Но иначе я не служил бы тебе. Ведь ты южанка. Воспитывал тебя глупец, а мать твоя путалась с мужчиной своего круга и была еретичкой. И после этого ты сомневаешься, что я люблю тебя?

– Объясни мне, что же это за любовь такая.

– Я увидел голую девчонку, над которой измываются эти мерзавцы после учиненной ими резни. И влюбился. Тебе это кажется странным? Был такой древнейший танец. Назывался Смерть и Дева.

– Мне ничто не кажется странным. – В этом мы с ним были схожи. После того как сон разжег во мне похоть, удовлетворенную затем женщиной, меня уже трудно было чем-либо удивить.

– В моих доспехах сидит карлик, – пояснил он. – Оболочка содержит лишь полчеловека.

– Не люблю ни доспехов, ни карлика, – сказала я. – Хотя я видела и то и другое и испытываю к ним глубочайшее почтение. Я люблю, но не знаю кого.

Железноликий снял свою голову, словно мантикора[43], совокупляющаяся с подругой. Оказалось – внутри шлема и маски скрывается еще одна голова, живая, усеянная крапинками, с более широкими глазницами и щелочкой рта. Он слушал меня, понуро склонив эту потайную голову. Или притворялся, что слушал. Разговаривать с ним было все равно что общаться с тем ароматным шариком, которым пользуются франтоватые воины, когда ленятся засовывать в щит гвоздики. Это был любопытный опыт, но совершенно бесполезный.

– Я не отвечаю поклонникам, не открывшим себя.

– И все-таки ответь мне.

– Я не могу предложить ни одного ответа, потому что у меня их просто нет.

– Так придумай один для меня.

– Попробуй прибегнуть к молитве. Ты молишься?

– Да. Вот только какому Богу? Папский Бог не допускает существования подобных чувств в женщине. Южный же Бог…

– Тссс…

– Бог Совершенных признает существование этих чувств, но говорит, что плоть – творение дьявола, а в женщине таится больше зла, чем в лошади.

– Бог – прародитель всего сущего и единственный Создатель.

– Похоже, ты в этом совершенно уверен.

– Так учит нас Христос.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Любое другое мнение будоражит людские умы. Ты должна осуществить свое давнее намерение и побеседовать со святым Домиником. Я устрою вашу встречу.

Еще одна ложь Железноликого? Послушать его, так он знаком буквально со всеми.

– Доминик – человек папы.

– Он не принадлежит даже себе. Одному только Богу. Доминик понимает суть учения Совершенных и прибыл сюда специально, чтобы указать на допущенную ими ошибку. Но я назову тебе еще один повод для встречи с Домиником, более значительный, нежели твоя любовь. Армии уже выступили в поход, а вы с Домиником могли бы их остановить.

– На этот раз де Монфор проиграет.

– Кто-то обязательно проиграет. Должен же я наконец увидеть поражение этих северян, да и ты, Перроннель, разве не должна? Ты права – кто-то проиграет.

Итак, я пришла в Пруйе, как и собиралась сделать еще два года назад. В тот раз за голову мою еще не назначили цену, и я не считала Доминика своим врагом. Тогда я слушала Железноликого и верила, что святой скиталец поможет мне спасти кузена. Но