Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Вчера вечером матушка не отпустила его на городской сход, дабы он морально подготовился усаживать меня на лошадь. В этом батюшка проявил чудеса терпения. Вообще-то оно не входило в число его добродетелей, но вот с женщинами и лошадьми он был отменно терпелив. Нано очень не нравилось все происходящее, а обо мне уж и говорить нечего. Происходило же следующее: батюшка сажал меня на Нано, тот взбрыкивал, я падала на землю, после чего все начиналось сначала.

Наши упражнения привлекли внимание как маленьких мальчишек, купающихся в запруде, так и ребят постарше. Правда, у малышни и без того было о чем погалдеть, – о том, например, какого цвета пальцы у них на ногах, или о том, каких рыб они видят, – а вот старшие глаз с меня не сводили. И те и другие орали и улюлюкали, не затыкаясь ни на секунду. Это оказалось чересчур как для Нано, так и для меня. Батюшка пытался нас успокоить, а матушка разъярилась не на шутку и гневно кричала то на супруга, то на дочь. Дочь благородной дамы – то есть я – при любых обстоятельствах должна оставаться спокойной, как лужа на солнцепеке. Благородная же дама – то есть моя матушка – могла позволить себе орать как нечего делать. Мальчишки с восторгом присоединились к ней.

К непрекращающемуся гаму добавились новые звуки, которые еще больше смутили меня. Наши служанки очень хотели пойти на луг посмотреть, как я буду ездить в дамском седле. Матушка решительно отказала им, и бедняжкам не осталось ничего лучше, чем выглядывать из дверей и любоваться этим зрелищем на расстоянии. Я слышала, как язвит судомойка по прозвищу Колючка; как наша кухарка Мари-Биз обрывает ее, а сама не может удержаться от смеха; как пищит от восторга служанка Одноглазка. Кроме того, я услышала нечто такое, чего раньше никогда не слыхала: смешок матушкиной камеристки Констанс де Кулобр, у которой – из-за моей матушки, разумеется, – никогда не было ни времени, ни повода для подобных эмоций. Если уж Констанс де Кулобр, – пусть даже притаившись в уголке, – смеялась наравне со всеми, то, значит, я, валящаяся с лошади, представляла собой такое уморительное зрелище, что заставила ее забыть как о манерах, так и о разнице в положении. Господь наш Иисус в свое время обошелся осликом, да и мать его тоже, и я очень благодарна им за то, что по крайней мере хоть мужчины-то сейчас надо мной не смеялись. В нашем доме их просто не было. Батюшка говорил, что на мельнице и одному делать нечего, а что касается домашних забот, то хозяйке приличествует командовать женщинами. Служанок у матушки – раз-два и обчелся, но галдели они не хуже, чем монашки во время сбора винограда.

Шум продолжался довольно долго. Неожиданно он прекратился, и наступившая тишина показалась какой-то неестественной, тем более что Колючка и Одноглазка все еще продолжали хихикать в отдалении, но эта парочка безмозглых дур и понятия не имела о том, как нужно себя вести.

Сперва разом умолкли мальчишки постарше, а потом – один за другим – и младшие. Когда эти сорванцы купаются, разве что удар грома может заставить их вылезти из воды, – на этот раз все они выскочили почти одновременно, и причиной был стук лошадиных копыт. Пацаны, в чем мать родила, наперегонки бросились к мосту, откуда доносился сей угрожающий звук, младшие даже не захватили своей одежды. Грохот становился все сильнее и сильнее, земля дрожала, а Нано еще больше занервничал.

Матушку стук подков не заставил бы замолчать, но к тому времени она уже сказала почти все, что собиралась. Через мост скакали. Подковы дробно выстукивали по камням, напоминая топот пляшущей на ярмарке толпы. Основная масса воинов оставалась позади – мост миновали шестьдесят или семьдесят из них; у двоих на копьях были флажки, но копьями могли похвастать далеко не все. Один всадник держал знамя, которое не развевалось, а повисло на древке, не в силах противостоять изнуряющей жаре. Я встала на спину лошади, но ни с нее, ни тем более с луга так и не смогла разглядеть, во что одеты эти люди, – парапет закрывал их.

Гуси не гоготали и не шипели на проезжающих, хотя это – их любимое занятие. Они ушли, возможно предчувствуя надвигающуюся беду.

– Конь – не стол, – проворчала матушка. – Так что, пожалуйста, не стой на нем. Помни, что ты – дама и должна сидеть на лошади, как на стуле.

Она имела в виду не грубо сбитые лавки на козлах, а изящные стулья на ножках. Таких стульев у матушки было несколько – гораздо больше, чем у кого-либо другого.

А всадники все текли через мост, около двух тысяч уже переправились на наш берег. Мне никогда не доводилось видеть сразу столько людей – ни в Безье на празднике в честь матушкиных кузин, ни даже в Пезане в день Ля-Мадлен. Я, правда, не уверена, что цифра эта верная, потому что считать людей по головам гораздо труднее, чем овец. К сожалению, к нам они не свернули, так что батюшке не представилось возможности продать им муки для их собственного пропитания и овса для лошадей. Впрочем, он не особенно расстроился по этому поводу.

– Хлеб благородных – мясо, – заявил он. – Христианину в первую очередь приличествует есть мясо, а потом – рыбу. Я и сам так питаюсь и не могу сказать, что осуждаю их.

При слове «благородные» матушка презрительно фыркнула.

– Как бы не так, – заявила она. – Если даже среди этих и есть благородные, то совсем не много. Столько их и в ковчеге не уместилось бы.

Благородные или нет, они везли знамена, расшитые крестами так обильно, что те не висели, а торчали, как плащи, которые надевают поверх доспехов, или как шеи надменных дам.

Одна группа везла настоящие кресты, наспех сколоченные из толстых жердей и неструганых лесин. В небе ярко сияло солнце, но некоторые всадники держали шесты с болтающимися на них фонарями. Все это выглядело довольно странно, но самой яркой особенностью чужеземцев был цвет их лиц. Сливово-розоватые физиономии говорили о том, что их обладатели не привыкли к солнцу и здоровый загар им неведом. Некоторые всадники выглядели ужасно бледными, как будто их напудрили мукой или даже намазали известкой.

Странным казалось и их молчание. Посадите пару наших мужчин на лошадей, и они тотчас же примутся орать друг на друга, ругаться или по меньшей мере хохотать, то и дело гикая на своих скакунов. А здесь тысячи