Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Одна из них – женщина, выдающая себя за мужчину.

– И это все? – спросил он нетерпеливо, уже собираясь уходить. – Это все, Перроннель из Сен-Тибери? Слишком просто. Возле тебя есть некто, спрятавший свою любовь в землю, и еще один, с огненным ликом. Женщина, выдающая себя за мужчину, – слишком простой трюк.

Он заинтересовал меня, но не больше чем шут. Вот так же шуты сбрасывают шляпы и сыплют загадками, а потом, хлопнув в ладоши, уходят.

Жиббю не нравилось в Пруйе и не хотелось, чтобы я оставалась здесь. Каждый день он уводил Гийометт к реке и учил стрелять по стеблям камыша, колышущимся в воде. У нее не получалось стрелять по камышу, а из него не получалось учителя. И стрелять в Пруйе тоже не получалось.

– Тетиву нужно оттягивать спокойно, – объяснял он. – Если лучник злится, он обязательно промажет.

Когда я спросила, что он имеет в виду, Жиббю лишь постучал хлебом о стол. Монахи не выпекают обычных буханок, они скатывают тесто в шарики, не крупнее лошадиного помета, и на них образуется твердая корка, доходящая едва ли не до сердцевины. Стучать ими было сподручнее, чем их есть, и Жиббю уже сбил одним таким шариком сороку, засевшую в ветвях.

– Я об них все зубы поломал, – сказал он, – а теперь вот избавляюсь с их помощью от дурных примет.

– Чем тебе не нравится здесь? – настаивала я.

– Что-то стало неладно с твоей головой, Перроннель. Такие места пагубно на тебя влияют. Когда разговариваешь с проповедником, который чист душой, либо, как этот, свят, что встречается еще реже, то слышишь от него лишь разглагольствования о снах и голосах. А голова твоя и без того забита подобной чепухой. Мне приходилось, лежа возле тебя по ночам, слышать твое бормотание.

– Жиббю, – недовольно спросила я, – и откуда в последнее время у тебя берется столько слов? Ты нравился мне гораздо больше, когда помалкивал.

– Я три года странствовал вместе с женщинами. И каждую ночь лежал рядом с тобой.

– Ферблан, объясни ему, почему мы здесь.

До сих пор Железноликий молчал. Теперь же он, хмыкнув, произнес:

– Мы остаемся здесь, потому что я истосковался по молитвам.

– Карлики и жестянки не молятся, – раздраженно огрызнулся Жиббю и увел Гийометт не то ловить копьем рыбу, не то швыряться хлебом в луну.

– В твоей вере, может быть, и нет, – бросил ему вдогонку Железноликий. – А в моей – молятся, – пробормотал он.

– И что же это за вера? – поинтересовалась я. Уже не раз я расспрашивала его об этом, но никогда не могла добиться однозначного ответа.

Вот и в этот раз у меня так ничего и не вышло.

– Да вы просто места себе не находите, леди Перроннель, ваши слова и поступки порывисты, взбалмошны, неловки. Я смутно догадываюсь, что могло бы вас успокоить, и все-таки уверен, что лучшее средство – молитва. Что же касается меня… – Он заерзал на покрытых вмятинами металлических подпорках, заменяющих ему ноги. – Ну, если я, например, скажу вам…

– Ты уже наговорил мне множество разных вещей, и довольно противоречивых.

– Совершенно верно. А потому тебе разрешается разузнать обо мне у святого Доминика.

К тому моменту я исчерпала время, отпущенное на беседы с Домиником, и он прекрасно знал об этом.

– Если Железноликий посылает тебя к нему, Доминик согласится встретиться еще раз.

Неужели очередная ложь? Он снова сделал вид, будто молится.

Доминик выглядел грустным, когда я окликнула его. Вначале грустным, а потом иронично-удивленным.

– Итак, – заключил он, – ты не хочешь спасти Лангедок для меня. Ты предпочитаешь сохранить частицу себя самой.

– Ваши священники спасут Лангедок. Спасут тем способом, что предлагаете вы. Они не спасут его во плоти и крови, но крови прольется предостаточно, прежде чем они спасут его.

– Ты так думаешь? Посмотри на местных епископов. Один из них – крупный теолог, но содержит конкубинок[44]. Другой, несомненно благочестивый, проявляет терпимость к еретикам в своем ближайшем окружении. Далее следует Арнольд Альмарик, ныне – архиепископ Нарбонны, сжигающий людей, чтобы удовлетворить жадность де Монфора, а также собственную мстительность и гордыню, но при этом не повинуется указаниям папы Иннокентия. Если бы только твои графы и короли, – а я считаю Арагонского наполовину твоим королем, – если бы все эти влиятельные особы стали друзьями папы, они вполне смогли бы очиститься от подобных людей.

– А заодно очиститься от ереси?

– Ересь есть зло. Ты думаешь, что она невинна. Я же утверждал, что это зло. Какая польза женщине от того, что она считает свою плоть и производное от этой плоти творениями дьявола?

– То же самое ересь утверждает и о мужчине.

– Мужчины всегда найдут способ уйти от ответа, ты еще не заметила этого, Перроннель?

– Они находят спасение в любой вере, кроме одной, известной мне как вера пастухов. Я никогда не видела, чтобы пастух клал женщину в очаг.

– Тебе, Перроннель из Сен-Тибери, свойственно заблуждение, присущее всем в Лангедоке: ты не еретичка и тем не менее защищаешь ересь.

– Вы сказали, будто я предпочла сохранить частицу себя самой. Что же это за частица?

– Твое любопытство. Ну что ж, я расскажу о человеке, известном тебе как Железноликий и отчасти как Ферблан, хотя и не открою тебе его имени, потому что еще очень давно он просил меня предать это имя забвению. Так вот, Железноликий был когда-то монахом, подкидышем, принятым монастырем. Будучи завзятым остряком, он, когда вырос, стремительно взлетел вверх. Но вместо того чтобы преследовать какие-то собственные интересы, он присоединился к моей миссии и пришел сюда босым из Испании.

– Босиком и в доспехах?

– Тогда он еще не нуждался в подобной оболочке, поскольку был человеком. Шесть лет назад группа заговорщиков – одни говорят, это были еретики, другие – слуги графа Раймунда, – закололи папского легата в Тулузе. Ты наверняка знаешь эту историю. Человек, о котором мы ведем речь, пытался предотвратить покушение. Это был видящий себя монахом-воином, отважный мужчина, который, прежде чем пришел ко мне, не расставался с мечом. В тот день меча при нем не было. Лошади заговорщиков сбили его с ног и страшно изуродовали лицо и конечности. Ноги ему пришлось отпилить, одну по самое бедро, другую – по колено.

Мы помолчали – казалось, к сказанному добавить было нечего. Но святой Доминик испытывал потребность поведать о всех ужасах до конца.

– Когда лицо у человека съезжает на макушку, появляется искушение оставить его там. Но достаточно смелый друг может натянуть его лицо обратно. У него нашелся такой друг. – Доминик со скромным видом простер руки перед собой. – Он