Столпы моря - Сильвен Тессон

Внезапно английские дамы, возвращающиеся из джекпот-зала, своим хохотом заглушают звук двигателей. Мы же продолжаем читать на диванчиках в кафетерии. Поль Моран, «Живой Будда» (1927): «Возможно, <…> острова станут прибежищем последних аристократий тогда, когда все континенты уже будут раздавлены тяжестью масс»[40]. Самое главное в островах – возможность отступления. Но с третьего десятилетия прошлого века время ускорилось. За девяносто лет население планеты увеличилось на шесть миллиардов человек (среди них и я). Может, отсюда происходит термин «аугментированный человек»? Став многочисленнее, люди заполонили те острова, в которых Моран видел последний оплот. И теперь нужно убегать еще дальше. У богатеев есть собственные бункеры. Спортсмены нацеливаются на рубежи, которые американские поэты XX века называли фронтиром[41]. Натиск продолжается. Даже окраины страдают от перенаселения. Надо снова отправляться в путь. Остаются стеки. Но и их уже не хватает. На них поднимаются скалолазы, чьи крючья мы находим на вершинах. А что будет дальше? Рифы? Ничто не остановит марабунту[42]. Последние бастионы падут. Наступление неотвратимо. Вскоре на морские скалы начнет распространяться кадастровое право, а буревестники станут ручными. «Я – везде»[43], – отвратительный слоган, придуманный человеком.

Иногда друзья, которых мы встречаем в пути, устраивают нам приятные вечера и ночевки на свежих простынях. На острове Бель-Иль мы поднимаемся на утесы-иглы, стоящие в бушующем море. «Скалы, вселяющие ужас» – так называл их Моне в своем письме Гюставу Кайботту. Наш друг Желине и его жена принимают нас в своем доме в Созоне[44]. Бывший морской пехотинец, он помогает нам облачиться в гидрокостюмы на побережье Пор-Котон, где сами волны будто говорят, что не стоит даже пытаться приближаться к столбам. Мы еще не знаем, что сланец с вкраплениями кварца – неподходящая порода для нашей затеи. Моне поступил мудро, решив рисовать эти стеки, а не подниматься на них! Когда мы входим в воду, Желине подбадривает нас: «В морской пехоте мы повторяли себе Fight and forget[45], а вы держи́те в голове Climb and forget[46]».

* * *

В Великобритании нам случается ночевать в тесных, как гробы, коттеджах с блекло-голубыми стенами – в готовых декорациях к фильму Хичкока «Психо». В Белфасте на мысе Рат в домике во вкусе мисс Марпл мы отшлифовываем стратегию подъема на очередной стек, сидя за столом, уставленным чайным сервизом с портретом короля. Так странно, проснувшись утром, подносить к своим губам монарший лик. Теперь секрет популярности английского военно-морского флота нам понятен: способов сбежать из британского home sweet home не так уж и много. Тут подпишутся под чем угодно в надежде потерпеть кораблекрушение где-нибудь у мыса Горн (для нас в данном случае это желание скорее подняться на гамлетовский стек), лишь бы не есть блинчик с сиропом за столом, накрытым скатертью в цветочек, на которой спит жирный кот.

Разумеется, круиз по стекам особо не предполагает новых знакомств. Рифы не способствуют контактам. Однако чудеса иногда случаются, и на твоем пути вдруг возникает живое отражение стека, на который ты взобрался. Зеркальный эффект в геопространстве. На западном скалистом берегу, на самом краю, дальше которого и ступить нельзя, живут люди, которые всматриваются в туман и не боятся ветра. Помню нашу встречу с Ки́том на острове Скай, на побережье Орбост, когда мы под проливным дождем высаживались из каяка после восхождения на шестидесятиметровую великолепную черную скалу-иглу в природном заповеднике Маклаудс Мейденс. На обратном пути нам пришлось восемь километров грести против ветра. Замерзшие, мы кое-как добираемся до берега. Тут подъезжает на своем грузовичке Кит и помогает нам причалить. Этот человек в драном свитере владеет фермой в заливе, в его управлении находятся тысячи гектаров пастбищных угодий. «Раньше я держал стадо в сто двадцать голов, но потом у меня случился инфаркт, и теперь я живу с телячьим клапаном в сердце. Я оставил себе десять хайлендов[47]. Клапан мой работает, сын рядом, так что мои дни – сплошной праздник (feast)». Кит стоит и наслаждается тем, что дышит. Остальное его мало волнует. Истинный стек.

На Фарерских островах стеки называют дрангурами. В деревеньке Бёвур один из ее жителей, Йенс, узнав о том, что мы поднялись на дрангур высотой сто тридцать четыре метра и что спуск с него был крайне опасным из-за заливавшего скалу дождя, приглашает нас на день рождения друга. Праздник устроен в лодочном ангаре напротив закрывающих горизонт морских столбов. На мужчинах куртки с вышивкой и серебряными пуговицами. Женщины поют гимны морю. Они похожи на статуи. К этим мраморным изваяниям приближаться никто не осмеливается. На улице молодые люди молча пьют крепкое спиртное, сидя на краешке потемневших деревянных лодок. Тьма в заливе не сгущается. Распорядок дня сегодня такой: море, дрангуры и всё никак не наступающая ночь. Йенс учит нас закладывать жевательный табак между губой и десной, советует смачивать его аквавитом[48].

– Одна ведьма забыла свою шляпу на том стеке, куда вы поднимались, – говорит он.

– Врешь, старина, мы там ничего не видели, – отвечаю я.

– Она вернется за ней.

Глава одиннадцатая

Местообитание свободы

Мы кочуем от одного стека к другому. Что же их объединяет? От них веет соленой смертью, они сверкают в море, воплощают собой свободу. Ни одним законом не регулируется их посещение, не считая единственного исключения во Франции: жандармы готовы арестовать любого, кто попытается взобраться на Иглу Этрета. В других местах ничто не помешает человеку упасть со скалы.

Можно было бы подготовить таблички с надписью «Свободная зона» и закреплять их на вершинах морских скал. Но мы этого делать не стали. Водрузишь флаг со словом «Свобода» – и эта самая свобода тут же исчезнет.

Государственные органы еще не обратили внимание на стеки. Но когда-нибудь до этого дойдет. Следующий этап торжества бюрократии – ограждения на горных вершинах, занавески на небе, противоточные клапаны, регулирующие уровень моря у пляжей, и микрофоны для прослушки разговоров на стеках.

Всякий раз, когда мы отправляемся на очередной стек, я испытываю прямо-таки детский восторг. На берегу, подготавливая веревки, мы чувствуем, как бегают по всему телу мурашки – от нетерпения вступить в игру, от счастливого предвкушения риска, ребяческого непослушания, красоты вокруг, от бессмысленности авантюры, требующей стольких усилий, от символов бессознательного, а еще от страха перед ведьмой, превратившейся в камень. Как же трудна детская игра! У подножия «Адской башни» Дюлак в купальном трико начала прошлого века выглядит младенцем-гигантом. В детстве нам постоянно говорили, как надо себя вести, кому молиться,