Заповедными тропами - Евгений Павлович Спангенберг

весенней водой. Вдали на холмах темнеет тайга. Два живых существа — старик управляющий и его любимец, бесхвостый сеттер Марсик — были несказанно рады нашему приезду, но кто был рад больше, сказать затрудняюсь. По старости лет управляющий забросил охоту. Уже два года его двустволка висит на стене без употребления. С этим не в состоянии примириться его четвероногий приятель, и между хозяином и собакой возникают частые недоразумения. Вот в четверти километра от дома, на той стороне пруда, там, где его берега сплошь заросли лозой, вдруг раздается отчаянный вопль собаки. Старик всполошен. Неужели Марсик попал в капкан, оставленный ребятами от зимнего промысла? Дряхлой походкой он спешит к пруду, садится в лодку и гонит ее к противоположному берегу. Одновременно послан верховой. Он скачет по плотине, огибая пруды. А с противоположной стороны все продолжает доноситься отчаянный визг. Он проникает в самое сердце старого человека. Но тревога напрасна. Куцый Марсик просто не может поймать дикого утенка.

Или другой случай.

Сторож завода застрелил утку. Она упала на глубокое место пруда, откуда ее извлек Марсик. Вместо того чтобы отдать птицу владельцу, Марсик выплывает далеко в стороне и, сделав большой полукруг, с уткой в зубах возвращается домой.

С нашим приездом Марсик изменил своему хозяину. В отведенном для нас помещении он проводил дни и ночи. Ведь здесь так приятно пахло ружьями, пороховым нагаром, смазанными жиром охотничьими сапогами. Зайдет, бывало, хозяин, пожурит его за измену, и Марсик, как бы извиняясь за свое поведение, поплетется за ним домой. Но не пройдет и получаса, как он опять, радостный и возбужденный, появится среди нас и своими умными глазами следит за каждым нашим движением — не собираемся ли мы на охоту.

Весенняя охота с подружейной собакой, как известно, запрещена охотничьим законодательством, но в то время мы, по молодости лет, как-то не придавали этому значения.

Ледяная вода крайне затрудняет добычу убитых уток, кроме того, место было глухое, и мы широко пользовались услугами обеих собак — Барьки и Марсика.

Прошел год-другой, и я стал бродить с ружьем не только для того, чтобы застрелить ту или другую птицу. Мне просто необходимо было общение с природой.

И когда мне случалось сделать неудачный выстрел, я не особенно сожалел об этом. Остро переживая свою неудачу, я в то же время искренне радовался, что птица, заставив меня пережить острые минуты, ушла невредимой. Охотясь, я сначала бессознательно изучал животных в природе и вскоре понял, что им присуща такая сообразительность, какой я не допускал у них прежде. Это увлекло меня, казалось особенно интересным. Отношение к животным моего отца и его друзей-охотников, которое я видел в детстве, не прошло бесследно — я сам стал бережно относиться к природе. Я старался не стрелять по животному, когда у него не оставалось шансов на спасение, и пристрастился к мелкокалиберным дробовым ружьям, при которых стрельба влет становится настоящим искусством.

Глава шестая

Журка

Сейчас мне хочется рассказать о ручном журавле-красавке, или, как его часто называют в отличие от других близких видов, журавле степном. Эта замечательная птица прожила у меня шесть лет и, конечно, жила бы еще столько же, если бы мне не пришлось передать ее Московскому зоопарку.

С журавлями мне привелось познакомиться в раннем детстве. Весной и осенью с характерным курлыканьем они пролетали над станцией Ахтуба и всегда привлекали мое внимание.

Крупные птицы выстраивались в воздухе большим углом, иногда несколькими углами и, медленно взмахивая своими широкими крыльями, летели в избранном направлении или начинали кружиться над одним местом.

Щуря глаза от яркого весеннею солнца, а осенью прячась от ветра, я спешил отыскать в небе вереницы крикливых странников и провожал каждую стаю глазами до тех пор, пока она не исчезала из виду. Иной раз с высоты до меня доносились не только трубные крики взрослых птиц, но и тонкий протяжный писк. Это кричали молодые журавлята, впервые следовавшие за стариками к местам зимовок.

Мне хотелось, чтобы среди наших подсадных уток, употребляемых для охоты, и прочей домашней птицы по двору на длинных ногах расхаживал ручной журавль. О том, что журавлей иногда держат на птичьих дворах, где они не допускают ссор среди домашней птицы, я неоднократно слышал от взрослых. Представьте же себе, какими жадными глазами я провожал журавлиные стаи и особенно те из них, среди которых, судя по писку, летели журавлята.

И вдруг мои мечты разлетелись самым неожиданным образом. К счастью или к несчастью — судите сами, — мне попала в руки книжка, в корне изменившая ход моих мыслей. Я прочел рассказ о жизни журавля в неволе. У этого журавля было испорчено крыло, он не мог летать и жил на дворе вместе с домашними птицами. Насколько я помню, рассказ назывался «Журка». Вероятно, рассказ был написан с большим мастерством. Во всяком случае, он произвел на меня, сильного и энергичного мальчишку, потрясающее впечатление и глубоко врезался в мою память.

Десятки раз я вспоминал журавля-инвалида, представлял себе, как он, не имея возможности подняться в воздух, чтобы присоединиться к вольным собратьям, громкими криками провожал пролетные журавлиные стаи. И когда этот призыв достигал стаи, журавли отвечали дружными криками и, поджидая птицу, описывали в воздухе широкие круги.

Но журавль-инвалид не мог взлететь, и стая, все еще призывая собрата, выстраивалась в угол и продолжала свой путь.

Мучительная жалость к птице-калеке наполняла мое сердце. Мне казалось, что журавли благодаря своему уму как-то особенно тяжело переносят потерю свободы, и, не желая быть виновником или даже свидетелем страдания птицы, я решил никогда не заводить журавля. Но я был мальчуганом-подростком, старался казаться грубым, стыдился своего чувства и тщательно скрывал его от своих близких.

— Хочешь, подарю тебе живого журавленка? — однажды, возвратившись домой, спросил меня отец.

— Не хочу, — наотрез отказался я и этим отказом поставил его в тупик.

— Не хочешь иметь журавленка? Ничего не понимаю, — продолжал он. —