Заповедными тропами - Евгений Павлович Спангенберг

Ведь журавлята замечательно привязываются к человеку — как собака; он будет совсем ручным.

Отец хорошо знал, что всякая живность для меня всегда была самым лучшим, самым дорогим подарком, и вдруг такой нелепый отказ — в чем дело? Моя выходка, как мне казалось, его обидела.

— Значит, журавленка не брать? — на следующее утро вновь спросил меня отец и, получив отрицательный ответ, больше уже не возвращался к этому вопросу.

Спустя некоторое время я узнал, что пойманный охотником журавленок был куплен нашим знакомым железнодорожным врачом, помещен в конюшню и в дальнейшем случайно убит лошадью.

Позднее мне представлялись и другие случаи завести эту птицу, но я не хотел изменять своего решения. У меня перебывала масса всевозможных животных, но я держал данное себе слово и не заводил журавля.

Наверное, лет десять прошло с тех пор, как я отказался от журавленка. За это время наша семья переехала сначала в Иркутск, потом на Украину и поселилась в маленьком городке на берегу Днепра.

В тот период я особенно увлекался охотой и большую часть свободного времени проводил с ружьем то в днепровских плавнях за утками, то в степях за зайцами и куропатками. Быть может, потому, что это давно прошло, или потому, что я был молод, но эта пора моей жизни никогда не изгладится из моей памяти — чудное было время. Я люблю природу Украины. Люблю ее деревеньки с утопающими в зелени белыми хатками, необъятную ширь степей, окруженные вербами ставки, где по вечерам как исступленные поют соловьи и квакают лягушки. Душистый воздух, яркое солнце, южное, синее небо — все здесь бесконечно мило и дорого моему сердцу.

Как-то в августе я возвращался с охоты степной дорогой. Было уже очень поздно, когда дорога вывела меня к небольшой деревеньке. Мне не хотелось ночью будоражить деревенских собак, и я, свернув с дороги, пошел в обход целиной. Надо сказать, что в те годы я не жалел своих ног и, предпринимая большие переходы, часто приводил их в плачевное состояние. Стертые ноги и на этот раз не давали мне покоя, и я решил переобуться и привести обувь в порядок. Но, покончив с этим, я не пошел дальше, а разлегся на траве, вслушиваясь в доносившиеся до меня звуки. Кругом в пожелтевшей траве сонно трещали сверчки, где-то далеко, вероятно, у куреня на бахче, лаяла собака, из деревеньки неслась украинская песня.

Ты не лякайся, що нас кто пидслухае, Тыхо, ни витру, ни хмар. Ничинька-матонька сном всих окутала И не шелохне в гаю, —

негромко пел молодой голос. Эти звуки сливались с шорохами и гомоном бесчисленных ночных насекомых и, казалось, вместе с теплом нагретой за день земли поднимались все выше и выше к звездному небу.

И хотя в песне, в трескотне сверчков не было ничего особенного, но я никак не мог оторваться от этой своеобразной музыки — лежал и слушал. Вдруг откуда-то поблизости до моего слуха донесся тихий журавлиный голос. Обычно так переговариваются журавли, ночуя в степи. Я застыл на месте. Несколько секунд спустя, производя крыльями неясный шорох, в двадцати шагах от меня опустилась стая журавлей-красавок. Видимо, возбужденные полетом, птицы сначала негромко переговаривались между собой, отряхивали и приводили в порядок оперение, а затем одна за другой укладывали голову на спину и предавались отдыху. Только один журавль продолжал бодрствовать и, медленно расхаживая поодаль от спящей стаи, всматривался в окружающую степь. Стараясь не потревожить птиц, я лежал совершенно неподвижно. Но сторожевой журавль случайно несколько приблизился ко мне и вдруг остановился. Видимо, непонятный предмет, лежащий в степи, вызвал его недоверие. Не решаясь двигаться дальше, он насколько было возможно вытянул шею в моем направлении и, желая рассмотреть меня, поворачивал голову. Наверное, я все-таки допустил слабое движение или, быть может, громко вздохнул. Так или иначе, но в следующее мгновение птица поняла, что опасность рядом. Не спуская с меня глаз и потому спотыкаясь о стебли бурьяна, сторожевой журавль как-то боком быстро зашагал в сторону. «Крррии», — прорезал темноту невыносимо резкий в тишине крик, и по этому сигналу все ночующие птицы взлетели в воздух и, уже громко перекликаясь: «крри-крру-крру-крру», пытались собраться в стаю в ночном небе. Все это время рядом со мной лежала заряженная двустволка, но мне даже в голову не пришло протянуть к ней руку.

Настала осень. Собираясь участвовать в загоне на лисиц и зайцев, я решил привести в полный порядок свое ружье и отправился к оружейному мастеру. Стояло прохладное ноябрьское утро. Покрытое сплошными серыми тучами, низко висело небо, на окраине города местами зеленела трава, блестели лужи, к сапогам назойливо липла грязь. После коротких поисков я нашел на воротах нужный мне номер и постучал в калитку. Мне долго не открывали. Наконец послышались шаги, и оружейный мастер впустил меня во двор и пригласил в комнаты. Однако то, что я увидел, заставило меня задержаться.

Как сейчас помню широкий квадратный двор, какие нередки на Украине. Слева стояли два больших скирда соломы, справа тянулся низкий выбеленный домик с черепичной крышей, а позади помещалась кирпичная конюшня, около нее высоко поднималась куча навоза. Эта куча навоза и привлекла в тот момент мое внимание. На ее вершине, резко выделяясь на темном фоне, на одной ноге стоял журавль-красавка. И вместо того чтобы пойти к крыльцу, я, увлекая за собой хозяина, направился к конюшне, близ которой стоял журавль. Это была великолепная, вполне взрослая птица. Ее чистое светло-серое оперение плотно прилегало к телу, голову украшали белые косички, свисая к тонкой изящной шее, ярко-красные глаза внимательно следили за мной — незнакомым человеком.

— Подранок? — спросил я мастера, указывая на журавля.

— Нет, года три тому назад молодым взят.

— Подрезано крыло? — вновь задал я вопрос собеседнику.

— Да нет, не подрезано, летает. — И, чтобы доказать правоту своих слов, он снял с руки рукавицу, какую иной раз надевают слесари во время работы, и бросил ее под ноги