Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Что нам следует сделать, так это обнести город рвом, – предложила я, – лишив крестоносцев еды и питья.

– Что нам следует сделать, так это прикончить де Монфора моим мечом, – возразил граф де Фуа. – Ведь он, в конце концов, пришел сюда, чтобы убить графа Раймунда, короля Педро и меня своим мечом. И захватил с собой друзей, горящих желанием ему помочь!

Новость эта просто обескураживала. В конфликт, до сих пор имевший характер междоусобицы, привносились довольно неприятные нюансы.

Кажется, винить в этом следовало моего дядю. Услышав, что старый Раймунд VI предпринял действия достаточного размаха, чтобы удостоиться внимания де Монфора, я настолько удивилась, что почти пропустила мимо ушей все остальное.

Как выяснилось, перед прибытием в Мюре он осадил замок в Пюжоле – еще одну из крепостей лорда Симона. Это звучало столь же удивительно, как утверждения, будто этим утром он встал с постели и, обернувшись, не обнаружил в ней пяти-шести укутавшихся в одеяло женщин. Однако здесь присутствовал некий старикашка, который, подмигивая и улыбаясь, уверял нас, что все сказанное – сущая правда.

– И что же далее? – спросила я.

Далее этот идиот граф Тулузский решил воспользоваться возможностью и вырезать крепостной гарнизон. Де Монфор относился к подобным поступкам не очень-то благосклонно. Когда его люди стали жертвами кровавой вакханалии, устроенной одним из наших местных командиров в деревушке Брам, и кое-кого из его свиты повесили или ослепили, он в ярости примчался туда и в ответ повыковыривал глаза из сотни голов, оставив лишь одному несчастному единственный глаз, чтобы тот мог отвести остальных к их хозяевам, а также язык, чтобы всем стало известно о величайшем неудовольствии, испытанном Симоном.

Раймунд Тулузский на сей раз пошел еще дальше. Он казнил в Пюжоле троих преданнейших друзей де Монфора: Пьера де Киссе, Симона ле Саксона и Роже дез Эссара – баронов, примкнувших к нему с самого начала. Теперь уже все до единого рыцари-крестоносцы разъярились из-за убийства своих товарищей по оружию.

Все вышеперечисленные факторы, вместе с тем неизбежным обстоятельством, что в сражениях в основном участвуют мужчины, угрожали свести конфликт в Мюре к обычной беспорядочной потасовке, когда ход событий никому не подвластен и даже лучшие из нас вынуждены довольствоваться тем, что у них есть.

Сие печальное повествование окончилось на том, что снаружи – или на улице, как принято у нас говорить – раздался сигнал трубы, и в шатер ввалилось три дюжины рыцарей со шпорами. Все они имели при себе красные и золотые зеркала, служившие им щитами – в последний раз я видела такие щиты возле Каркассона, когда повела тысячу арагонцев навстречу их славной гибели под стенами цитадели. А несколько раньше я восторгалась их ослепительным блеском в большом зале замка моего кузена.

Пока я терялась в догадках, что означает это живописное зрелище и кто эти поблескивающие отполированным металлом люди, труба снаружи заиграла сбор. А потом под несмолкающую, громогласную дробь барабанов в шатер прошествовал Педро Арагонский. До чего же великолепен он был в своей царственной непринужденности!

Едва удостоив взглядом двух великих графов, Педро тут же направился прямо ко мне, движимый не то моим громким именем, не то невероятной остротой зрения, позволяющей молниеносно замечать все, облеченное в женскую плоть.

– Какая удача, что кузен ваш умер прежде, чем смог воспользоваться моим советом, – сказал он. – В противном случае та печальная ситуация, которая сложилась вокруг крестового похода, осложнилась бы еще больше.

– Он воспользовался вашим советом, – возразила я. – И потому сейчас мертв. Кроме того, он отдал свои земли северянам, передавшим их де Монфору.

– Мои земли, милейшая Дева Гор, мои земли! Вот почему я здесь. Я не нахожусь в ссоре ни с папой, ни с королем Парижским, при условии, что он не покидает своего островка. Я веду войну с де Монфором.

– Многие люди пытались соблюдать это различие, – процитировала я святого, – но это оказалось невозможным.

Он не стал поздравлять меня с подобными выводами, король Педро вообще вряд ли меня слушал, судя по тому волнению, с каким он ощупывал меня повыше локтя.

Когда король уже залился румянцем и стал шумно дышать, в шатре появился гонец.

– Симон де Монфор и восемь сотен всадников присоединились к гарнизону Мюре, – объявил он.

Король Педро отпустил мою руку, и с уст его сорвалось бранное словцо.

– Вы считали их по восьмеркам или по сотням? – осведомился он у гонца. И после этой изысканной остроты, не углубляясь в дискуссию по вопросам стратегии, покинул шатер.

– Теперь он заперт внутри стен, – втолковывала я графам де Фуа и Тулузскому. – Мы заморим его голодом, превратим в тень!

– Я вовсе не собираюсь превращать его в тень, – воскликнул граф де Фуа. – Мне нужно разрубить его пополам мечом. Стань он тенью – как я тогда это сделаю?

– Родственница моего зятя ухватила самую суть, – включился в беседу граф Тулузский. – Думаю, нам следует дать ей высказаться.

– Мы выроем ров, – продолжила я. – А тем временем инженеры начнут обстреливать Мюре камнями из требюше. Они всегда делают это с превеликим удовольствием.

– Рвы хороши для инженеров, – взорвался граф де Фуа, – но для дворян, сидящих на лошадях, это не слишком веселое развлечение.

Раймунд Тулузский задумался на мгновение и сказал:

– Мы не можем уморить его голодом. Я только что вспомнил: мой брат Болдуин на этой неделе снова перешел на его сторону и наверняка находится в крепости вместе с ним.

– Болдуин невероятно тучен, – заметила я. – Голодание только пойдет ему на пользу. Все женщины Болдуина сетуют на его полноту.

– М-да… – задумчиво произнес граф Раймунд.

Никому из нас просто не приходило в голову, что Симон заехал в Мюре прополоскать рот и произнести очередную молитву, после чего он не мешкая покинул город. Равно как и то, что пока он ополаскивал рот, Ален де Руси и Флоран де Виль украдкой пробрались в церковь, опередив его, и поклялись убить Педро Арагонского.

Для меня стало очевидно, что в данный момент ничего добиться не удастся. Но, как матушка не раз говорила батюшке: «Лучше делать это понемногу и часто». Женщина мало чего добивается, наседая на мужчину, поскольку у него не хватает терпения ее выслушать. Нужно выждать, и, когда мужчина решит, что прошло достаточно времени, чтобы затея выветрилась у нее из памяти, мягко напомнить ему, что этого не произошло. Так он скорее сдастся. Я знала, что с моим дядей Раймундом подобная тактика поведения вполне оправдана, поскольку он не способен прийти к какому-либо окончательному