История государства Российского - Николай Михайлович Карамзин

внешнего благочестия, сам Годунов казался весьма набожным: в 1588 году, имея только одного сына-младенца39, зимою носил его больного, без всякой предосторожности, в церковь Василия Блаженного и не слушал врачей: младенец умер. Тогда же был в Москве юродивый, уважаемый за действительную или мнимую святость: с распущенными волосами ходя по улицам нагой в жестокие морозы, он предсказывал бедствия и торжественно злословил Бориса; а Борис молчал и не смел сделать ему ни малейшего зла, опасаясь ли народа или веря святости сего человека. Такие юродивые, или блаженные, нередко являлись в столице, носили на себе цепи или вериги, могли всякого, даже знатного человека укорять в глаза беззаконною жизнию и брать все, им угодное, в лавках без платы: купцы благодарили их за то как за великую милость. Уверяют, что современник Иоаннов, Василий Блаженный, подобно Николе Псковскому40, не щадил Грозного и с удивительною смелостию вопил на стогнах о жестоких делах его.

Упрекая россиян суеверием, иноземцы хвалили, однако ж, их терпимость, которой мы не изменяли со времен Олеговых до Феодоровых и которая в наших летописях остается явлением достопамятным, даже удивительным: ибо чем изъяснить ее? Просвещением ли, которого мы не имели? Истинным ли понятием о существе веры, о коем спорили и философы, и богословы? Равнодушием ли к ее догматам в государстве, искони набожном? Или естественным умом наших древних князей воинственных, которые хотели тем облегчить для себя завоевания, не тревожа совести побеждаемых, и служили образцом для своих преемников, оставив им в наследие и земли разноверные, и мир в землях? То есть назовем ли сию терпимость единственно политическою добродетелию? Во всяком случае она была выгодою для России, облегчив для нас и завоевания, и самые успехи в гражданском образовании, для коих мы долженствовали заманивать к себе иноверцев, пособников сего великого дела.

К счастию же нашему, естественные враги России не следовали ее благоразумной системе: магометане, язычники поклонялись у нас Богу как хотели; а в Литве неволили христиан Восточной Церкви быть папистами: говорим о зачале так называемой унии в Сигизмундово время, происшествии, важном своими политическими следствиями, коих не могли ни желать, ни предвидеть ее виновники.

Духовенство литовское, отвергнув устав Флорентийский, снова чтило в константинопольском первосвятителе главу своей Церкви: патриарх Иеремия на возвратном пути из Москвы заехал в Киев, отрешил тамошнего митрополита Онисифора41 как двоеженца и на его место посвятил Михаила Рагозу42; судил епископов, наказывал архимандритов недостойных. Сия строгость произвела неудовольствие; действовали и другие причины: домогательство Папы и воля королевская, обольщения, угрозы. Еще в 1581 году хитрый иезуит Антоний Поссевин, обманутый не менее хитрым Иоанном, с берегов Шелоны писал к Григорию XIII43, что для удобнейшего обращения московских еретиков должно прежде озарить светом истины Киев, колыбель их веры; советовал ему войти в сношение с митрополитом и с епископами литовскими, послать к ним мужа ученого, благоразумного, который мог бы убеждениями и ласками изготовить торжество Римской Церкви в земле раскола. Антоний писал и действовал: внушил Баторию мысль завести иезуитское училище в Вильне44, чтобы воспитывать там бедных отроков греческого исповедания в правилах римского; старался о переводе славнейших книг латинской богословии на язык российский; сам ревностно проповедовал, и не без успеха, так что многие литовские дворяне начали говорить о соединении Церквей и благоприятствовать Западной, угождая более миру, нежели совести: ибо, невзирая на свои права и вольности, утверждаемые королями и сеймами, единоверцы наши в Литве долженствовали везде и всегда уступать первенство католикам; бывали даже теснимы, жаловались и не находили управы. Колебались умы и самых духовных сановников, ибо Папа и Сигизмунд III, исполняя совет иезуита Антония, с одной стороны, предлагали им выгоды, честь и доходы новые, а с другой – представляли унижение Византийской Церкви под игом оттоманов. Не грозили насилием и гонением; однако ж, славя счастие единоверия в государстве, напоминали о неприятностях, которые испытало духовенство в Литве, отвергнув устав Флорентийский. Еще митрополит Рагоза таил свою измену, хвалился усердием к православию и велел сказать московским послам, ехавшим в Австрию чрез владения Сигизмундовы, что не смеет видеться с ними, будучи в опале, в гонении за твердость в догматах Восточной Церкви, всеми оставляемой, совершенно беззащитной; что за него стоял один воевода новогородский Федор Скумин45, но и тот уже безмолвствует в страхе; что Папа неотменно требует от короля и вельмож присоединения литовских епархий к Церкви Римской и хочет отдать киевскую митрополию своему епископу; что он (митрополит) должен неминуемо сложить с себя первосвятительство и заключиться в монастыре. Послы советовали ему быть непреклонным в буре и лучше умереть, нежели предать святую паству на расхищение волкам латинства. Михаил, лукавый и корыстолюбивый, хотел еще в последний раз нашего золота и взял в задаток несколько червонцев: ибо цари не без хитрости давали милостыню духовенству литовскому, чтобы оно питало в народе любовь к своим единоверным братьям. В том же (1595) году сей лицемер, призвав в Киев всех епископов, усоветовал с ними искать мира и безопасности в недрах Западной Церкви. Только два святителя, львовский Гедеон Балабан и Михаил перемышльский46, изъявили сопротивление; но их не слушали и, к живейшему удовольствию короля, послали епископов Ипатия владимирского и Кирилла луцкого47 в Рим, где в храмине ватиканской они торжественно лобызали ногу Климента VIII и предали ему свою Церковь48.

Сие происшествие исполнило радости Папу и кардиналов: славили Бога; честили послов духовенства российского (так назвали епископов владимирского и луцкого, чтобы возвысить торжество Рима); отвели им великолепный дом, и когда, после многих совещаний, все затруднения исчезли; когда послы обязались клятвою в верном наблюдении устава Флорентийского, приняв за истину исхождение Св. Духа от Отца и Сына, бытие чистилища, первенство епископа римского, но удерживая древний чин богослужения и язык славянский, тогда Папа обнял, благословил их с любовию и правитель его думы Сильвий Антонин49 сказал громогласно: «Наконец чрез 150 лет (после Флорентийского собора) возвращаетесь вы, о епископы российские, к каменю веры, на коем Христос утвердил Церковь: к горе святой, где сам Всевышний обитать благоизволил; к матери и наставнице всех Церквей, к единой истинной – Римской!» Пели молебны, на память векам внесли в летописи церковные повесть о воссиянии нового света в странах полунощных, вырезали на меди образ Климента VIII, россиянина, падающего ниц пред его троном, и надпись латинскую: «Ruthenis receptis…»50 Однако ж радость была недолговременна.

Во-первых, святители литовские, изменяя православию, надеялись, по обещанию Климентову, заседать в сенате наравне с латинским духовенством, но обманулись: Папа не сдержал слова, от сильного противоречия епископов польских, которые не хотели равняться с униатами. Во-первых, не только