Столпы моря - Сильвен Тессон

– У меня идея, – говорю я. – Давайте проведем на стеке целый день. Пусть прилив отрежет нас от берега.

– И зачем? – спрашивает КВО.

– А в этом что-то есть, – отзывается Дюлак.

* * *

С широченной отмели, сверкающей базальтовым обсидианом, мы замечаем двадцатипятиметровый стек в полутора сотнях метров от береговой стены. Во время отлива доступен для подъема его восточный склон. На рассвете мы добираемся до кромки воды, пройдя по лугам с пышной травой, которые заканчиваются обрывом. Двумя часами позже стек будет полностью окружен водой, но к тому моменту мы уже достигнем вершины. Кремнеземный склон рассыпается. Выступы обламываются, стоит за них ухватиться. Дюлак делает первую попытку, поднимается на метр и срывается. И как этот «сахар» не растворяется в океане? Мы взбираемся на столб, перекинув веревку через растущий на вершине кустарник, и остаемся наверху с десяти утра до пяти вечера.

На эту площадку никто никогда не ступал. Мы разыгрываем потешную церемонию, будто отмечаем завоевание мира.

Приступать к исследованию не тронутой ранее земли следует со всей почтительностью и вниманием. Размеры вершинного плато, покрытого хилой растительностью, составляют пять метров в ширину и десять – в длину. Дюлак взбирается первым и «захватывает» парящую в воздухе землю.

Море поднимается. От ударов волн стек трясется. Всю жизнь я любил читать об отрезанных от мира. Катары Окситании, кармелитки Бернаноса, ботхисаттвы в тибетских пещерах, герои Масады (вчерашние и сегодняшние), поверженные в Монсегюре, обреченные на голод в осажденных сирийских караках (крепостях), отшельники Метеоры, артроподы-троглодиты – меня увлекают любые попытки людей исчезнуть. При этом сам я рос во вполне цивилизованной, человечной семье. В моем детстве было столько душевных разговоров, столько света! Отца увлекал театр, будоражила политика. В театральной постановке он видел источник морали, а в политике – фарсовую комедию. Моя мать была врачом, спасала людей, родила троих детей, во время беременностей читала Мальтуса[56]. Полная ванна гуманизма! И сколько в ней пены! Мне же снились всякие насекомые и ночевки в лесу. Я противоречил теории Фрейда: боялся матери, любил отца, к остальным близким почти не питал теплых чувств, а себя не любил вовсе. Я не толстел. В пудинге меня интересовали лишь вкрапления изюма. Логичная траектория: в детстве ты замыкаешься в себе, а в пятьдесят лет оказываешься на стеке посреди моря в другом полушарии Земли.

Семь часов – это долго. Но пятнадцать квадратных метров девственной земли для души полезнее, чем доступ к интернету. Цена пребывания на стеке такова: здесь ничего не происходит – надо погружаться в свои мысли. Время на стеке мы проводим в тени поникшего лаврового куста. Здесь нет ни мух, ни червяков. Даже растительный мир скучает. В отсутствие всяких угроз, убереженные от зубов травоядных, местные растения обходятся без шипов и даже без коры, разве что слегка покрыты чем-то вроде лака, и выглядят однообразно. Бороться им не с чем – нечего и защищать. Стерильность неопасна, но она производит сплошной зеленый салат.

Знаю я один мадригал эпохи Возрождения: «Утесы неприступные, / Как повезло же вам / Жить вечно равнодушными / К жаркой любви ветрам». Да, стеки неприступные, вы будете избавлены от мук любви. Однако, отказываясь от слез и крови, вы для себя выбираете жизнь брокколи. Другими словами, беспросветную тоску.

– А не придумать ли для этого стека Конституцию? – спрашиваю я.

– Сначала надо дать ему имя, – говорит КВО. – Я предлагаю назвать его Итака.

Название подходящее: вокруг море, мы много путешествовали, и ни в одном другом месте нам не было скучнее. Пусть будет Итака.

Мы придумываем герб: стек, увенчанный деревом, слева от него – заточенное перо, справа – тщательно уложенная альпинистская веревка. На выбор девиза у нас уходит целый час. Я предлагаю александрину из «Возмездия». И снова на выручку приходит Тотор[57] (известный как Гюго) со своей фразой: «Один останется – клянусь, я буду им!»[58]

– Слишком заносчиво, – говорит КВО.

– Я здесь, здесь и останусь[59], – предложил Дюлак.

– Немного вульгарно, – говорит КВО.

Сама она склоняется к девизу клана Дугласов: «Позади – никогда!»

– Непонятно, – парирую я.

В конце концов, поколебавшись между девизом генерала Бижара «Жить и выстоять» и строкой Аполлинера «Я стою, дни уходят прочь»[60], мы придумываем слоган, обобщающий все наши идеи: «Я свободен, и я остаюсь».

Время идет, начинается отлив, тень удлиняется, волны бьются о скалу, палит солнце. Мы курим никарагуанские сигары, радуясь, что оказались в таком месте планеты, куда никогда не явятся никакие органы власти и не осквернят его указателями: для вашего комфорта и безопасности делайте то-то, не делайте того-то, пройдите там, обойдите здесь, поворачивайте обратно, не приближайтесь, не говорите этого и, главное, не выключайте устройство.

Что же произошло? Выросла численность населения. В XX веке это вынудило власти регламентировать всё и вся. Слишком много народу? Введем повсюду правила!

Цифровизация человечества сопровождалась широкой кампанией по протокольному контролю поведения людей. За пять десятилетий глобализации связи человек оказался под полным наблюдением. Все его действия заархивированы. Данные обработаны и проанализированы, а результаты этого анализа обусловили образ жизни человека. Стали указаниями.

Мелкие свободы, как называл их Токвиль[61], сократились. Маленькие радости делали жизнь привлекательной. Они позволяли ярко проводить время: курить, пить, свободно перемещаться, перепрыгивать через заборы, занимать территорию, устраивать на лужайках пикники, справлять нужду под луной, орать в водосточные трубы, идти против ветра – и всё это, не думая ни о чем, непринужденно и по-философски беспечно. Мелкие свободы кажутся незначительными деталями, но в них вся соль жизни.

Парадоксально, но в то же время государственные органы разных стран провозглашали абстрактные права, беспрецедентные в истории человечества, разрешающие выбирать себе пол, проводить эвтаназию, редактировать гено́м, использовать бустеры гормонов, расщеплять атом, скрещивать клетки, пересаживать органы, замораживать яйцеклетки. Пока порядки ужесточались, власти предоставляли нам демиурговы свободы. В результате мы превратились в полубогов, вот только живущих под постоянным видеонаблюдением.

Между тем человеческое существование – это вспышки мгновений, совокупность которых создает ощущение жизни. Человек чаще мечтает выкурить сигарету за стойкой бара, чем заменить себе хромосомы.

Предоставляя абстрактные свободы, власти вторгаются в нашу жизнь. Разве что в постель к нам еще не залезли. Подождите немного! Скоро нам придется давать отчет о своих интимных практиках для достижения сексуального наслаждения.

Что же делать? Спрятаться невозможно. Системы слежения достигли совершенства. Впрочем, сегодня нет нужды в центральной вышке: соседи бдят и с легкостью на вас