Человек-паук - Питер Дэвид

какой-то причине Питер бросил на неё странный взгляд, когда она это сказала. Затем он пожал плечами и, направляясь к лестнице, сказал, как мне показалось, безрадостно-весёлым тоном: – Нет, спасибо... уже перекусил...

– У тебя получились хорошие снимки, Питер? – спросил Бен.

Но Питер уже поднимался по лестнице, ковыляя так, словно к его лодыжкам были привязаны свинцовые гири.

– Мне надо прилечь... всё в порядке… – и с этими словами он исчез. Несколько мгновений спустя они услышали, как хлопнула дверь его спальни.

Бен, забыв о своих тревогах, с озадаченным видом повернулся к Мэй.

– Что это с ним? – спросил он.

Мэй уже направлялась к подножию лестницы, но, стараясь казаться беспечной, сказала: – Он подросток.

– У него депрессия, – вздохнул Бен.

– Он подросток, – повторила Мэй, как будто это было единственное объяснение, которое могло понадобиться. И, возможно, так оно и было.

Бен помолчал, обдумывая её объяснение, но затем твёрдо сказал: – Мне лучше подняться.

Мэй была ещё более непреклонна.

– Останься тут, – приказала она. – Он даст нам знать, если ему понадобится помощь.

– Помогите, – прошептал Питер.

Он говорил так тихо, что его голос не был слышен за пределами спальни. Не то чтобы он вёл себя как мачо или пытался проявить твёрдость. В тот момент у него действительно не было сил повышать голос.

Питер упал на колени в своей спальне, схватившись за живот от боли.

– Помогите, – снова выдохнул он. Корчась в агонии, он посмотрел на то место, куда его укусил паук. Оно было полностью красным и опухшим.

Он был идиотом, полным идиотом. Пытался сэкономить тёте Мэй и дяде Бену несколько долларов на докторе, когда его, очевидно, отравил этот... этот дурацкий, тупой паук. Ну, хватит, это уже было слишком. Он собирался встать, распахнуть дверь, крикнуть тёте Мэй и дяде Бену, что ему плохо и они должны немедленно отвезти его в отделение неотложной помощи, а заодно предупредить токсикологическое отделение и отделение по изучению ядов животных, если предположить, что такое существует, что у них на руках серьёзное заболевание.

По крайней мере, это было то, что его разум говорил своему телу, что он собирается сделать. Его тело, однако, ни в малейшей степени не было заинтересовано в сотрудничестве. Вместо этого, как только он подумал, что больнее уже быть не может, стало ещё хуже. Его ноги скрючились в позе эмбриона, а по телу струился пот, как у борца сумо, занимающегося на силовом тренажере. Ковёр под его головой был мокрым от пота, Питера неудержимо трясло, сильный жар и смертельный озноб сменяли друг друга. У него стучали зубы, и если бы он мог подойти к зеркалу, то увидел бы, что глаза у него запали, а лицо стало цвета ванильного пудинга.

Он сделал последнюю попытку встать, но, глядя на него, этого нельзя было понять, потому что он не сдвинулся с места. Вместо этого он свернулся калачиком ещё плотнее, обхватив ноги руками и подтянув колени к подбородку. Его глаза закатились, а последний приступ боли был настолько сильным, что он не смог с ним справиться. С последним тихим стоном он потерял сознание. Веки его продолжали подёргиваться.

Мучительные сны каскадом проносились в его сознании, вот он карабкался по нити ДНК, и внезапно эта нить начала обвиваться вокруг него и возвращаться обратно, распадаясь на тонкие, словно паутинка, нити, похожие на трепещущие нити паутины. Он изо всех сил пытался освободиться от них, а потом увидел, как к нему приближается паук, только в одном его глазу отражалось лицо Флэша, в другом – отца Мэри Джейн, а Эм Джей стояла в стороне со своими друзьями, позируя для фотографий и смеясь, и когда Питер закричал, его голос был беззвучен, совсем беззвучен... и в его голове раздался визг, словно что-то пыталось предупредить его о невероятной опасности.

А паук подбирался всё ближе и ближе, и ему казалось, что он говорит с ним – ему казалось, что он слышит его голос у себя в голове... Но большая часть того, что он говорил, была непонятна. Только два слова эхом отдавались в его голове: «Великая сила», «великая власть», «всё, что он хотел сделать», «всё, чего он когда-либо хотел», «популярность», «Мэри Джейн», «стереть это самодовольное выражение с лица Флэша», «всё это принадлежит ему навсегда», только он всего этого не хотел, он просто хотел проснуться, проснуться...

– Проснись! Питер, ты опоздаешь в школу!

Питер резко проснулся, щурясь от солнечного света, который лился в окно. На один безумный миг ему показалось, что ночью выглянуло солнце, но затем его разум успокоился, когда он понял, что нет, ночь прошла. И, к его огромному удивлению, он проснулся не мёртвым.

И не только это, но и то, что яд, очевидно, проник в его организм. Он, вероятно, каким-то образом... избавился от него.

– Питер, – раздался голос тети Мэй во второй раз, и он услышал её неуверенные шаги на лестнице.

Питер резко повернул голову, увидев, что в муках боли и бреда он практически разгромил свою комнату. К тому же на нём всё ещё была одежда с прошлого вечера. Если бы тётя Мэй увидела его в таком виде, она, вероятно, запаниковала бы и решила, что он безнадёжно болен, как раз в тот момент, когда ему стало на 100 процентов лучше.

– Я встал! Встал! Одеваюсь!

Шаги стихли, и затем она сказала с некоторым облегчением в голосе: – Хорошо. Поторопись, если не хочешь опоздать.

– Точно, точно. Поторопиться.

Питер осторожно вытянул ноги. На мгновение он почувствовал некоторую скованность в икрах и, что ещё более странно, покалывание в пальцах ног. Но это быстро исчезло, и движение стало прежним. Он сделал несколько глубоких, пробных вдохов и даже померил свой пульс. Всё казалось в порядке.

И всё же это было немного странно. Он чувствовал себя так, словно стал новым обитателем собственного тела, осваивающимся в нём, как новорожденный.

Он взглянул на часы и понял, что тётя Мэй была права: время уходило впустую. Затем он опустил глаза и увидел, что с него свалились очки, и почувствовал лёгкое удивление. В очках его зрение было 20/20, но без них всё было как в тумане. Тем не менее, он без проблем смог разобрать цифровые показания на часах. Он машинально поднял очки и, вставая, надел их...

...и налетел о