Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

телевидение удостоило грандиозное событие не менее ярким репортажем. Вертолет поднял гроб с телом и отправился в полет к Мингоррубио, ставший наглядной метафорой переживаемых страной перемен и достойный вступительной сцены к «Сладкой жизни» Феллини. Спустя пятьдесят лет круг замкнулся, и присутствие Франко в Куэльгамуросе больше не бросало тень на демократию.

Осталось задаться вопросом, не была ли Долина Павших одним из тех деревьев, за которыми не видно леса, и не бросало ли тень присутствие там Франко на саму интерпретацию режима, который почти всегда характеризовался как персоналистская, централизованная и уникальная система.

Итак, во-первых, не напоминал ли в большей степени сам характер диктатуры коллективное захоронение в Мингоррубио, нежели уединенную могилу в Долине Павших? Этот вопрос лежит в основе всего нашего исследования, впервые же он поднимался в связи с осмыслением природы фашистских и авторитарных режимов в целом. По словам Роберта О. Пакстона:

«Образ всемогущего диктатора персонализирует фашистский режим и создает ложное впечатление, что для понимания фашизма достаточно исследовать фигуру лидера. Отвлекая внимание от прочих союзников режима – персоналий, групп и институтов, этот образ по сей день поражает воображение, означая последний триумф фашистской пропаганды»[6].

Во-вторых, не слишком ли Куэльгамурос с его символической мощью заострил внимание вокруг себя как места памяти, затмив победное шествие диктатуры по всей территории страны? По всей Испании расположилось множество локальных долин павших, от склепа под площадью Апостолов в монастыре Монсеррат, также принадлежащем бенедиктинскому ордену, до могилы генерала Кейпо де Льяно в базилике Макарена в Севилье, от памятника павшим в Памплоне до мавзолея Онисимо Редондо на кладбище Кармен в Вальядолиде. Образ и подобие этих мемориалов и их использование в политической практике режима не отвечали исключительно логике централизации, но отражали сложную систему компромиссов, а также личных, региональных и локальных интересов. Следует признать, что все это было блестяще задокументировано и проанализировано профессиональными историками. Однако эти исследования до недавных пор не были интегрированы в изучение диктатуры во всей ее совокупности, поскольку обычно при подобном анализе внимание сосредотачивалось на Мадриде и Барселоне.

Наконец, не способствовал ли вышеупомянутый феномен Долины Павших и его значение для всего европейского контекста продвижению избитого нарратива об исключительности Испании? Парадоксально, что, как и многие другие режимы, которые заявляли о своей вневременности и утверждали, что они «гордо идут в одиночку», диктатура Франко всегда определяла себя в зависимости от переменчивой международной ситуации. Приход к власти каудильо неотделим от призрака фашизма, который бродил по Европе, а демонтаж режима произошел на фоне волны демократизации. Между этими приливами и отливами режим адаптировал свой дискурс и имидж к эпохе холодной войны, где он был неуместен скорее из-за своего происхождения, чем из-за своей авторитарной природы, сохранявшейся на южной границе Европы, которая на протяжении многих лет оставалась «Диким континентом»[7]. На самом деле гипотеза о полной изоляции Пиренейского полуострова в этот период не выдерживает критики, поскольку повсеместные политические и социокультурные изменения в последующие десятилетия – от деколонизации и сельскохозяйственной революции до борьбы за права женщин и секуляризации, от роста значения университетов до развития атомной энергетики – коснулись и Испании или даже возникали самостоятельно внутри ее. Просто обычно это происходило с опозданием на несколько лет и, что важнее, с гораздо меньшей степенью вовлеченности общества, с меньшим упором на равноправие и прозрачность, причиной чему была авторитарная природа франкистской системы. Это обстоятельство особенно актуально в отношении экономических преобразований 1960-х годов и построения зарождающегося общества потребления, которое в гораздо большей степени обязано крупным многосторонним организациям, опоре «Несокрушимой империи», чем это когда-либо признавалось националистическим нарративом десарольизма[8].

Таковы основные вопросы, которые мы ставили перед собой при написании этой книги. Чтобы попытаться ответить на них и соответствующим образом их контекстуализировать, предлагаем анализ диктатуры Франко в поисках сравнительной перспективы, помещая ее в меняющийся международный ландшафт прошлого века; этот анализ коснется всей национальной территории, поскольку вертикальный и централизованный подход всегда вступал в противоречие с многогранной реальностью страны; этот анализ не позволяет приписывать диктатору абсолютную власть, и, таким образом, мы сможем пересмотреть роль, которую играли в то время правительственная элита, государственные институты и общество в целом, не преуменьшая значения фигуры самого Франко.

В этом смысле на последующих страницах термин «диктатура» или «режим Франко» будет использоваться чаще, чем более персоналистский термин «франкизм». Этот термин «появился лишь в первое десятилетие после смерти Франко» и «в конечном счете был принят […] практически единогласно» для описания как системы власти, так и самого исторического периода[9]. Противоположный путь проделал термин «гитлеризм», очень распространенный в тогдашних источниках и даже в самом «языке Третьего рейха», но постепенно вытесненный упоминаниями о «национал-социалистической Германии» или «диктатуре нацистов»[10]. В любом случае, точно так же, как и при подходе к дискуссии о его политической природе – авторитарной, тоталитарной, фашистской, традиционалистской, военной, фашизированной или бонапартистской – практически невозможно выбрать какой-то один определенный термин[11]. Не зря государства, рожденные в результате кризиса межвоенного периода, сделали динамику и отсутствие программной конкретики одной из своих отличительных черт. Таким образом, диктатура Франко не поддается моментальному анализу, поэтому мы попытаемся дать собственное определение лишь в эпилоге, изучив всю ее историю и в первую очередь учитывая ее необычайную долговечность.

Поскольку одним из основных условий для признания суверенности государства является не только наличие правительства и контроля над определенной территорией и населением, но и дипломатическое признание, началом нашей книги мы выбрали февраль 1939 года. 27-го числа этого месяца Невилл Чемберлен объявил перед палатой общин о признании Великобританией франкистского государства, а Третья Французская республика последовала ее примеру, подписав Двустороннее соглашение Берара – Хорданы. Несомненно, основы политического и социального фундамента, легшего в основу диктатуры Франко, сформировались в период гражданской войны в Испании, и потому мы включили эти годы в наш анализ. Однако перспектива достижения общей цели – победы, которая до того служила оправданием многочисленных мер и способствовала стиранию внутренних разногласий, позволяет нам рассматривать эту дату как начало новой эры, руководствующейся собственной логикой и горизонтами ожиданий.

Дилемма, признавать ли франкистскую Испанию или предоставить ей статус воюющей стороны, породила во время войны реки дипломатических чернил. Уже в самом начале фашистская Италия, нацистская Германия и некоторые латиноамериканские диктатуры, такие как Гватемала, Сальвадор и Никарагуа, официально направили своих представителей в Бургос, в то время как благословение Ватикана было отложено до мая 1938 года. Однако получение одобрения двух основных европейских демократических держав, архитекторов системы безопасности в межвоенный период в лице Лиги Наций, означало признание режима Франко в качестве единственного представителя Испании в международном сообществе. Это