Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Студенты – это хорошая подмога, – серьезно заговорил Прасолов. – На сенокосе, чистке троп, учете. Или вот на вышках. Местных не загонишь. А студенты идут с удовольствием. Потому как развитому человеку одиночество и лесная тишина в кайф. Тем более горожанину.

– Значит, в вашем вертепе-монастыре будут все те же дремучие лесовики?

– Почему это дремучие?

Катя пожала полными плечами.

– Ну, необразованные.

– Некоторые необразованные лесники пытливее и прозорливее дипломированных выпускников всяких вузов! – Прасолов щелкнул пальцами.

Кровь слегка бросилась Кате в лицо. Она свела темные брови.

– Ты вообще противоречишь сам себе! Ясно?

– Да, согласен. Иногда забываешься в запале. Нет, лесники будущего все как один станут проситься в лесопожарные сторожа на лето. Медитировать, предаваться аскезе. Вкушать молчание. И божью росу.

Катя мрачно кивнула:

– Ага. Конечно. Как же без идолов, если монастырь.

– Где ты видела в монастырях идолов? – с мягкой укоризною спросил Прасолов.

– А ты, что ли, паломник по святым местам?

– Нет. Не паломник, но достаточно культурный человек, чтобы знать некоторые азы.

– Ну а я недостаточно дурочка, чтобы всякие изделия, картинки принимать за высшую силу.

– Никто и не принимает, с чего ты взяла?

– Чего ж их целуют? Нянчатся с ними? Кланяются…

– Ну… – Прасолов несколько замешкался. – Это… это зримое проявление.

– Чего?

Прасолов постукивал ложечкой по блюдцу, размышляя.

– Наверное, – подал голос и я, – тогда и всё – проявление?

Прасолов метнул на меня недружелюбный взгляд.

– Вот именно, – сказала Катя, энергично взмахивая ладонью. – Даже этот чайник, эта вот печка… – Она посмотрела на печку. – Закопченная… Как паровозная топка… Ее давно пора побелить.

Прасолов взглянул на печку.

– Когда я дождусь от тебя белила?

– Известку, – сказал Прасолов. – Вообще-то я не богослов.

Катя хмыкнула.

– Заметно.

Когда я засобирался к себе, Катя положила мне в пакет целую охапку румяного хвороста.

– «Хвороста воз», – проговорил я, принимая пакет.

– А семья-то небольшая, – сказал Прасолов.

Катя замахнулась на него.

– Я тебе еще напеку!

Мой план вызревал, как гранат.

Все было довольно просто. Я пропущу последний самолет перед сезоном туманов и попрошу перевести меня в лесопожарные сторожа, и мы уйдем на гору Бедного Света. Ходить за водой? Да я готов превратиться в осла и безостановочно бегать на море с резиновыми бурдюками.

Кристина и осел.

И это – на целое лето.

Я слышал, что так с кем-то и было.

На самом деле, это лето на горе представлялось мне бесконечным. Главное – туда прорваться. Это единственный шанс, понимал я, удержать Кристину. Потягаться с судьбой, чтобы потом не сидеть на мокром песке, как этот старик, ну, Иоанн, хм.

Я отогнал это видение. Со стариком все кончено. Он исчез в руинах Александрии.

А у меня всё впереди. И я взялся писать новую вещь, вернувшись от Прасолова. О горе. О том, как меня застиг там первый снег. Разумеется, мой новый труд назывался «Первый снег». Да, это уже было понятнее, чем диковинные фантазии о старике и Александрии. И все-таки это был параллельный мир. Гора, которую я мог видеть в хорошую погоду со двора дома, с каждой строкой возносилась и куда-то отодвигалась. Это двоемирие было необычайным, захватывающим. Ничего подобного я не испытывал прежде. Мир слов казался ярче, чем мир за моим окном. Мир слов буквально ослеплял меня. Я чувствовал себя спутником, вышедшим на какую-то неведомую орбиту. Я плыл на космическом суденышке, иногда, впрочем, получая некоторую информацию из оставленного мира.

Приближались весенние каникулы, и родители детей, учившихся в интернате, нервничали. Умолкали в магазине, когда там появлялся кто-нибудь из аэропортовских: невзрачный муж с залысинами и плохо выбритыми щеками, всегда глубоко погруженный в какие-то думы, дочка с ребенком или ее свежеиспеченный муж Леша с одутловатым лицом, или сама Светайла, величественная, как царская триера. Все ждали, что она нарочно запретит ближайшие рейсы, то есть посадку, рейсы-то были в Улан-Удэ или оттуда – в Нижнеангарск. Беспокоился и я. Правда, Катя вполне благополучно приехала по ледовой дороге, значит, и Кристина тем же путем может вернуться. Но и вообще езда по ней опасна, я не забывал, что произошло с невестой того шофера.

Жители составили депутацию, рассказала мне Люба, и обратились к директору с двумя просьбами: первое – договориться с кем-то в Северобайкальске о выделении автотранспорта для детей; второе – ходатайствовать о замене Светайлы. Сколько, в самом деле, это будет продолжаться и т. п.

Светайла, гадюка, конечно, все знает, у нее как будто всюду уши, говорила Люба.

Она заглянула ко мне, идя мимо из конторы. Закурила папироску, любила крепкий «Север», я пододвинул к ней треснувшее блюдце для пепла. Странновато было видеть ее миловидное лицо, когда она подносила короткую папироску ко рту, прижимала бумажный сплюснутый мундштук припухлыми губами, затягивалась. В ее глазах было что-то слегка лихорадочное. Улыбка и грустное выражение быстро сменялись на ее лице. Но все-таки на дне лежала несмываемая затаенная печаль, а веселость проносилась тенью или вот дымком папироски. Она любила ходить в телогрейке и беретке. Когда появлялась в коридоре без телогрейки, мужики замирали, вели, как гончие зайцев, ее высокую грудь.

– Иногда мне мерещится, что Светайла всюду развешивает уши, – сказала Люба, быстро окидывая взглядом кухню. – Или недавно здесь была.

Я кашлянул и признался, что так и есть, Светайла заходила, и я так и не понял, зачем.

– Да ты чё?.. – Люба удивленно глянула на меня. – Приходила? Ну, это она как пить дать нацелилась на квартиру. Сейчас у ее Лизки появился муж, и им там, конечно, тесно. – Она сняла с языка табачинку. – Берет с ребенком… Ты обрати внимание, на кого он похож.

– Кто, Леша?

– Да малец!

– Все дети похожи друг на друга.

Люба усмехнулась.

– А этот – на Романа.

Я взглянул на нее.

– Да-да, – откликнулась Люба, – одинокого волка… одноногого теперь… и жалкого, в общем.

Она взглянула на часы и заторопилась в контору, пообещав потом еще рассказать о Светайле и местных нравах.

У меня не было большого желания вникать в эти подробности, они казались мне скучными. Чей ребенок у Лизы? Какая разница. Это не имело отношения к горе Бедного Света. К тому, что там было, что открылось мне… ну, может, и не тогда и не там, а, например, на кордоне, но я решил все откровения обрушить на голову героя там – как ночной свет и снег. И только это казалось мне настоящим. И по вечерам я пытался все это описать. Голова у меня пылала, как макушка кедра днем у забора.

А в обычном мире родители