Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

и видел, заметил, когда он еще только появился над нашей долиной, над горой Бедного Света. Но сейчас она, гора, как и все вокруг, утопала в солнце. Я снял очки, глядя в небо. И снова надел их. Это был четвертый самолет за это время. Но три самолета не вызывали у меня никаких особенных эмоций. А вот этот заставил волноваться. Самолет зашел на посадку, потом взлетел и потянул дальше, на Нижнеангарск. Я не мог видеть, прошел ли кто-то по улице от аэродрома. Настало время обеда, мы побросали рубанки и топоры, закурили и неспешно двинулись по своим домам. Я тоже изо всех сил старался не торопиться, шагать важной пролетарской поступью. Но когда скрылся в лабиринте заборов – чуть ли не марафонским шагом припустился к себе… то есть к Кристине… ну, в общем… Взошел на крыльцо. И в прихожей – в прихожей уловил аромат духов… Открыл дверь и увидел Светайлу. Она сидела у печи, расстегнув куртку, положив черную шапку с козырьком и кожаным верхом на стол, тут же и кожаные черные перчатки лежали.

– А я думаю, кто здесь в тереме-то, как говорится, живет? Шла мимо, дай, думаю, проведаю. А тут и не мышка-норушка, а целый барсук! – Она засмеялась, морща нос. – А где ж хозяйка?

Я быстро взглянул на нее, и женщина поспешила добавить:

– Не прилетела?..

Я уставился на нее.

– Ну, то есть… – Она взяла перчатки и прихлопнула ими по столу. – Приехала, может. Как лесничиха-то. По ледовой дороге.

Она усмехнулась, увидев, что я нахмурился:

– Или обиделся за барсука-то?

Я молчал. Закурил сигарету.

– А тут были роды людей-дятлов, людей-нерп. Вон Мишка, Мальчакитов, из рода кабарги. И ничего, никто не жаловался на такое родство. – Она огляделась. – Хороший дом, теплый. Раз протопишь в сутки – и держится дух. – Она помолчала. – Лесничиха, значит, выжила тебя?.. Не дала до армии побыть?

Я ответил, что сам переселился.

– Сам? – переспросила Светайла. – Че же, захватил дом, выходит, а?

Я почувствовал, что эта женщина расставляет какие-то сети, и сказал, что меня Кристина попросила пожить здесь, посторожить.

– А чё сторожить? – удивилась Светайла, озираясь. Кивнула на календарь. – Вон даже календарь столетней давности. Да небось под койкой рваные тапки, чулки.

Я вмял сигарету в блюдце. Светайла насмешливо на меня смотрела, и скорее она здесь была хозяйкой, чем я хозяином.

– Значит, ленинградка улетела и не вернулась, – сказала она задумчиво. – Ну а ты?

– Что я?

– Когда забирают в службу-то?

– Весной.

Светайла вздохнула и ответила, что весна здесь не такая, как везде, лед, бывает, до конца мая держится, а то и до самого июня, и снег в прошлом году последний выпал первого июня, на травку и цветики.

– Тут все не как у людей… – Она помолчала и вдруг спросила: – Ну а если она не вернется?

– Почему… – пробормотал я.

Светайла улыбнулась.

– Да нет, вернется, раз обещала. Вернется, – сказала она и встала. – Ладно, пойду. А дружок-то Валерка как? Пишет? Здоров?

Я ответил, что все у него в порядке, и Светайла взяла перчатки, надела шапку с кожаным верхом и ушла. Я так и не понял, зачем приходила. Ну, не за тем же, чтобы про Валерку спросить? Хотя я чувствовал, что к Валерке у нее какое-то особое отношение. Чем это объяснить? Вспомнил даже прибаутку Кузьмича про старух и тайгу, но тут же отбросил это дурацкое предположение. У него была Алинка.

Посмотрел, на месте ли тетради. Надо их спрятать. И вообще пора навесить замок. Какого черта она ходит здесь, водит носом. После обеда остановился перед столом, полистал тетрадь с началом истории старика Иоанна, ну, Ивана, потерявшего всё: зубы, годы, – одинокого странного Иоанна с выцветшими, как говорится, глазами, выгоревшими надеждами, мечтавшего в молодости взломать вселенную, как гранат; да, это была какая-то диковинная история, непонятная судьба… И я взглянул в окно, на мой кедр. Сейчас он искрился каждой зеленой шерстинкой, изумрудно пылал в сапфировом небе и казался сверхживым. За ним маячила гора Бедного Света. И я думал о какой-то Саше, понимая, что это Кристина, а далекая Александрия – Ленинград. И почувствовал, что судьба готовит мне участь того старика на днепровском песке!

И тут я ощутил – все свои зубы во рту, белые и крепкие, как у отца, ни разу не сидевшего в кресле стоматолога, и все тело с побаливающими мышцами рук и ног ощутил, рвущееся куда-то вверх, как этот мой друг кедр. И мне в переносицу ударила радость, глаза наполнились жаром. Почему молодые поэты любят печалиться? Играть в стариков? Какой еще Иоанн? И Александрия. Что за чушь!..

Я схватил тетради и отнес их, бросил в печь, решив больше вообще не браться за ручку и никогда ничего не сочинять. Мир был интереснее любых книжек. Он и был необъятной амбарной книгой, к чему соперничать с ней? Что за блажь!

На работе – мы заканчивали ремонт «Орбиты» – я еще думал про Иоанна и Александрию, но вечером собрался и пошел в клуб, играл в теннис с лесничим Андрейченко и завклубом Ильей Портновым; здесь же сидели после кино жена тракториста Андрея и жена Портнова, разговаривали; Андреева жена подначивала Портнова, мол, не придется ли ему клуб закрывать, когда запустят «Орбиту»? Уже полпоселка закупили телевизоры, а у кого-то они и были. Илья, зачесывая рыжеватые длинные замасленные волосы здоровенной пятерней, усмехался и отвечал, что любители в теннис поиграть да вот посудачить не переведутся. Да и не всякое кино по телевизору покажут, а он покажет. «Золото Маккены», что, плохой фильм? Женщина вынуждена была согласиться, что картина хорошая, цветная. Так по телевизору ты ее в жизнь не увидишь, сказал Илья, они вообще американское кино не пускают, потому что это деньги, прокат, золото! «Скоро американцы сами припожалуют», – сказала его жена, тоже рыжеватая, с белесыми бровями, узким лицом, носом-уточкой. «Не американцы, – возразил смуглый Андрейченко, шевеля сросшимися бровями, выдвигая длинную лошадиную челюсть и ловко отбивая мою крученую подачу. – А канадцы!» Я пропустил мяч. «Ну, канадцы, – согласилась женщина. – Кино будут снимать?» Илья широко улыбнулся ей: «Тебя, сибирскую кралю». Женщина вспыхнула: «Нет, зачем же? Есть люди поинтереснее. Со счетами и кассами». Илья посуровел: «Директор теперь думу думает, чем и как их кормить. Не конской же тушенкой?» Жена ухмыльнулась: «А тебе какая забота?» Илья еще суровее на нее посмотрел: «Так придется и нам крутиться. Захочут же они посмотреть на нашу культурную жизнь!» Жена тракториста Андрея махнула рукой: «Ай, знаем мы ихнее провождение время. Были