Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

скользнул взглядом по своему оружию и вдруг обнаружил, что сижу в пальто на голое тело, в ботинках, и волоски на моих ногах вздыблены от холода и сильных чувств.

Кристина встала и пошла в комнату… и я хотел… я не хотел отрывать от нее глаз, от копны рыжих волос, чудесных лодыжек… И уже из комнаты до меня долетели отрывистые звуки, сначала я принял их за какой-то странный лисий лай, но потом догадался, что это смех.

Я шагнул к печке, открыл дверцу и забросил внутрь полено. Печной черный зев пахнул сухим теплом. В комнате все стихло. Наконец она вышла, одетая в халат, на ходу убирая волосы в хвост, отирая лицо ладонями. Повела на меня огромными и сейчас совершенно черными глазами. Села напротив и снова закурила. Я налил из чайника теплой воды в кружку, выпил залпом. И тоже взял сигарету. Мы сидели и молчали. Кристина налила воды в ту же кружку и долго пила… Ноздри ее задрожали.

– Дым… откуда-то…

Я вспомнил, что сунул в печку полено.

– Ну и хорошо! – воскликнула она. – Растопим печь и вскипятим чая.

– Я схожу за дровами, – сказал я.

– Нет, сиди, я сама, тут в сенях, хватит двух поленьев, на этой печке все быстро.

И она принесла поленья, скомкала из газеты, запалила. Мне стало жарковато в пальто.

– А что ты говорил про медведя?

– Ну что… В марте им вставать из берлог еще рано. Они просыпаются в апреле. Хотя… чего не бывает. – Я задумчиво почесал переносицу, смахнул испарину.

– Да, – сказала Кристина, – по сути дела, в подозреваемых – весь поселок, плюс приезжие.

Я растирал смолу на правой ладони.

– Нет конечно, – сама себе возразила Кристина. – Ведь не Любин муж? И не директор? Не Прасолов…

Я понюхал смолу на ладони, кивнул:

– Скоро приедет его невеста.

– И главный лесничий исключается, – продолжала Кристина.

– Почему?

– Он на коротком поводке у жены. Она контролирует каждый его шаг после того случая.

– Какого случая?

– Ты не знаешь? Он отвез практиканток из Харькова на мыс какой-то, там зимовье, и устроил баню… А жена-бухгалтерша что-то заподозрила, упросила завклубом… этого… Портнова поплыть на моторке. Тому бояться нечего, культурный работник, по другому ведомству… да и сам неравнодушен к бухгалтерше. С тех пор…

– Еврипид отдыхает.

Кристина взглянула на меня. Я снова посмотрел на свои башмаки.

– Тебе не жарко?

– Нет, – сказал я. – Я хотел спросить…

– Что? – спросила она.

Я кашлянул.

– Не помню, – сказал я.

– Значит, не важно, как говорит Любин муж Петров.

– Меня местный фатализм поражает, – сказал я.

Кристина вопросительно взглянула на меня.

– То же самое и в тайге, в зимовьях иногда вообще нет крючка, даже задвижки… подпирай… поленом.

– Полено на все случаи жизни, – проговорила Кристина, наклонясь к печке и приоткрывая дверцу. – Пора закрывать, – сказала она и, встав, дотронулась до железного уха задвижки, тут же отдернула руку, схватила тряпку и толкнула задвижку.

– Я завтра забью крюк, – пообещал я. – Надо бороться с фатализмом.

– Завтра или сегодня? – уточнила она.

– Днем, – сказал я.

– Интересно, сколько времени? Сейчас посмотрю.

Она встала и вышла в комнату, вернулась с наручными часами.

– Пожалуйста! Остановились. – Она беспомощно смотрела на меня.

– Я могу сходить… – начал я.

Но она быстро выпалила:

– А зачем знать, сколько времени? Правда?

Я подумал и кивнул. Но тут же спохватился.

– Но если доводить…

– Ничего доводить не надо, – решительно сказала она. – И никто ничего не должен знать. Зачем?

Мы замолчали. Мне было жарко, пот сбегал из подмышек. Почему-то я пытался расслышать тиканье часов. И вдруг понял, как тихо. Такую же тишину я слышал на горе, когда выпал снег. Кристина взглянула на меня.

– Пей чай.

– Нет, я лучше покурю.

– Тебе надо выспаться, – сказала она нерешительно. – Я-то могу и днем подрыхнуть…

– Ерунда, – сказал я.

Кристина сидела, поставив локти на стол, подперев одной рукой подбородок, а другой накручивала прядь волос.

– Нет, действительно… – начала она и замолчала.

– Что? – спросил я.

Она пожала плечами и со вздохом ответила, что сама не знает. Но тут же сказала, что все эти россказни наивны. Я посмотрел на нее.

– То, что мне говорили там, в Ленинграде. И вообще все, – тихо проговорила она, съеживаясь, сцепляя руки, убирая их со стола, прижимая к животу.

Я увидел, как по ее щекам скатываются капли.

– Кристина… – пробормотал я.

Плачущие девушки и женщины всегда похожи на девочек, я замечал. Это преображение удивляло меня и в матери. Вот и Кристина вдруг мгновенно превратилась в жалкую рыжую девчонку.

Я потянулся к ней, но не решился дотронуться. И не смог ничего сказать. Она плакала безудержно, горько, всхлипывая судорожно, сотрясаясь всем телом. Бросила руки на стол, упала на них и захлебывалась слезами. «Глушь, глушь», – бормотала она и принималась плакать пуще. Я сидел истуканом в своем тяжелом форменном пальто с дубовыми желтыми листьями на рукавах и чувствовал себя насквозь виновным.

Наконец она стала немного успокаиваться и уже только судорожно переводила дыхание и хныкала без слез, потом и вовсе затихла, прильнув щекой к своей руке и глядя большими черными омытыми глазами на сияние лампы на стене. Я сидел не шевелясь.

Мы долго молчали.

В тишине все-таки слышались какие-то звуки. Это был едва уловимый ропот лампы, масла, то есть керосина, язычка матерчатого, всасывающего горючее вещество и отдающего его огню. Мгновенно я увидел этот язык, трепещущий над ковшом, и понял, что вот в этом сосуде – точно масло, хлопковое или какое-то еще. Масло, освещавшее беленую стену кому-то тысячу лет и больше. И эта стена была похожа на холст. Или на лист гигантской книги.

Спина у меня онемела. Я пошевелился. Кристина дышала тихо. И вдруг я понял, что она спит. Осторожно привстал, наклонился. Да, ее глаза были закрыты. Плечо почти незаметно равномерно приподнималось и опускалось. Волосы рассыпались по рукам и столу. Я отодвинул лампу подальше.

Часть третья

Глава первая

Солнцем было все затоплено, Байкал напоминал продолговатую чашу, края ее синели по вечерам, окрашивались алым, багровым; самый лед и ноздреватый снег казались заряженными светом, солнцем; в магазине наконец появились солнечные очки, и я купил себе, правда, только в крикливой оправе под серебро, других не было, но по крайней мере они спасали от резких лучей. Бичи тоже приобрели себе такие же, и мы ходили, как близнецы, смотрели издалека друг на друга и ухмылялись. Строительство телестанции подходило к концу, ждали завоза оборудования. Все беспокоились, успеют ли по ледовой