Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

идут часы, а не только у нас, – сказал я, хотя мне показалось странным совсем другое: если ей хотелось уединиться, стоило ли ехать в такую даль, когда под боком та же глушь?

– Я ведь знаю, о чем ты подумал, – сказала Кристина.

– О чем? – спросил я.

– Ш-ш, – вдруг шикнула она.

Мы прислушались. Где-то раздавались веселые голоса. Приближались.

– По-моему, компания с Васькой, – сказал я.

Кристина заговорила, только когда голоса стихли.

– Скорее бы уж заканчивался его отпуск.

– Ну, солдат есть солдат, – проговорил я сникшим голосом. Теперь мне стало ясно, почему она спрашивала про отпуск.

Да, я скис. И уже весь вечер, что называется, куксился, отвечал односложно, хотя Кристина и старалась меня разговорить, спрашивала о нашем зимнем походе по горам, допытывалась, как я отношусь ко всем этим историям про хозяина. Лично она – скептически. Ну и я тоже.

– А как же дуновение? – спросила она, улыбаясь, и с удивлением добавила, что многие в это верят, даже умные и образованные люди – как Люба, например.

Когда все печи были протоплены, мы задвинули заслонки, проверили, не выкатились ли где из печей горящие угольки, и вышли, заперли дверь.

Луна уже скрылась. Где-то вдруг загорланили песню, ветер нанес звон гитары. Наверное, солдат веселился с бичами.

Я проводил Кристину до дома, она звала меня на чай, но у меня не было настроения, я все еще не перестал киснуть. Кристина попросила хотя бы войти и подождать, пока она включит свет. Ведь на двери у нее, как и во многих домах, не было замка, и мало ли кто мог проникнуть внутрь. Мы вошли в дом. Она всюду включила свет. Я взглянул на стога сена, и тогда она вдруг подалась ко мне, потянулась вверх и крепко прижалась к моей щеке губами.

– Ну, это уже не похоже на дуновение? – спросила она и подтолкнула меня к выходу.

Ошеломленный, я вышел на улицу.

Прасолов возлежал с книгой на своей койке. Он сказал, что недавно сюда заявился целый табор с Васькой Усмановым, к ним присоединились шоферы, и гульбище набирает витки: последний вечер, завтра с попуткой он уедет в Улан-Удэ.

– А у меня гайморит, и башка разламывается. Еле выпроводил…

– Что, правда? – спросил я с сомнением, взглядывая на книгу.

– Ну, не то чтобы разламывается, но – потрескивает, – отозвался с легкой улыбкой Сергей.

У него и в самом деле было хрупкое здоровье. Его мучил гайморит, донимали боли в спине, он ушиб позвоночник, прыгая на лыжах с трамплина в институте, – а что же делать, если среди зрителей была его Катя. Прыгнул, хотя врачи его предупреждали о последствиях подобных предприятий: у него с детства был слабый позвоночник, сколиоз, что-то еще. Потом три месяца ходил в корсете, как дама, шутили дружки, а он-то думал – как рыцарь. Ему советовали выбрать какую-нибудь другую профессию, более спокойную, без лыж, моторок, вертолетов, лошадей. Что? Какую? Чтобы в итоге в конторе сидеть? Прасоловы – семья потомственных лесоводов. Правда, отец уже не практиковал, а теоретизировал, писал статьи и преподавал. Сергей убедил родных – клан Прасоловых: деда, бабку, дядек, занимавшихся всю жизнь лесоводством, – что изберет именно эту стезю – преподавательскую. А сам уехал на Байкал, оставив аспирантуру.

Чем-то здесь все похожи, думал я.

Все и впрямь бегуны.

– Там жратва, – сказал Сергей, – немного пригорела. Но я оставил на плите, чтобы не остывало.

Я быстро расправился с подгоревшей пшенкой, напился остывшего чая, накинул пальто, взял сигарету и вышел покурить на крыльцо. Луна снова круглила свой свет, ныряя рыбиной среди льдин-облаков прямо над горой Бедного Света. Я подумал о рыцаре бедном и улыбнулся. Вот, наверное, Прасолов смог бы исполнить эту роль. Хотя нет, безумия ему недоставало. А мне – опыта и чего-то еще…

Чего-то еще? Всего. Целой горы!..

Я вернулся, снял пальто, улегся на затрещавшую металлически койку, взял серо-зеленый том Достоевского. Сергей лежал на своей койке с прикрытыми глазами. Пошевелился, посмотрел на обложку моей книги и сказал, что вот странный цвет подобрали в издательстве. Я тоже поглядел на обложку.

– Цвет воды и дыма, – сказал я.

– Цвет припадка, – сказал Сергей.

Я с удивлением посмотрел на него.

– И так исполнено все собрание сочинений. В цвете эпилепсии.

– Ну, это еще… неизвестно, – сказал я.

– Что?

– Насчет припадка.

– Да ты посмотри внимательнее, – сказал Сергей.

– Ну… не знаю, – проговорил я, разглядывая книгу так, словно это была уже и не книга, а что-то еще, какая-то музейная вещица.

Я посмотрел вопросительно на него. Он снова прикрыл глаза.

Пауза затянулась, и я взялся было за чтение, но вдруг Прасолов заговорил.

– Я понимаю, каково тебе отправляться туда, к бичам. Вы разные люди. А нет ничего хуже, чем жить тесно персонажам с разным зарядом, скажем так.

– Да мы уже обитали вместе, – возразил я. И малодушно добавил, что и жить придется от силы месяца полтора, ну, два.

Прасолов покачал головой, помассировал, морщась, виски.

– Нет, я знаю, что это такое. И вот именно перед казармой и стоило бы пожить в тиши, относительной, конечно… но тем не менее. Я на собственной шкуре испытал прелести общаги. Учиться-то не стал под крылом папаши, в Новосибирске, поехал в Красноярск. И наша комната оказалась стеклянной банкой с фалангами и скорпионами. Наверное, и с гусеницей. – Он усмехнулся. – Короче, каждой твари по паре. Мы трагически не совпадали ни в чем. Например, музыку… Да, вот именно из-за этого у нас был вечный раздрай: Ротару, Пугачева, Битлы. Два магнитофона. Я предлагал вообще магнитофоны запечатать. Никто не согласился. Все хотели музыки. А за стенкой любитель Высоцкого, другой – азер, предпочитающий вообще музыку гор… – Прасолов скривился, махнул рукой. – В общем, знаешь, оставайся здесь до армии.

Я удивленно посмотрел на него.

– Катя, я думаю, поймет.

Ясно, что я ни мгновения не рассматривал его предложение всерьез.

Мы еще поговорили – о музыке, о Генрихе Юрченкове, о Петрове, – оказывается, он отлично играл на семиструнной гитаре фламенко, и вообще был большим любителем всего испанского, сейчас по словарям и самоучителям осваивал испанский язык. Потом я снова попытался обратиться к роману Достоевского, как всегда – подключиться к наэлектризованной питательной и мучительной среде, да как будто спутником погрузиться в некую ночь, выдвинув солнечные батареи навстречу невидимому, но мощно изливающемуся светилу.

Прасолов в ответ на мое замечание об излишней идейности героев Достоевского предложил внимательнее посмотреть вокруг. Впрочем, добавил он, идейность никто не афиширует. Ведь и у тебя наверняка что-то есть, какая-то заветная мысль, ну или мечта.