Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

…Обо всем этом я вообще забыл. А вот здесь, ожидая писем от одноклассницы и от Валерки, я этот вечер на Днепре нет-нет да и вспоминал.

Отрочество мое не было таким уж жалким, по-моему, у всех оно выходит печальным, почему-то сиротским, что ли, не знаю. И опасным. И во многом идиотским. Это уж так.

В доме Прасолова я смог высидеть час, снова собрался, нахлобучил лесниковскую шапку, поколебался, решая, что лучше надеть, – и выбрал все-таки форменное пальто, вышел… И еще издали увидел в окнах научного отдела свет.

Сдерживая улыбку, я вошел… В комнатах раздавались голоса. Улыбка мгновенно улетучилась: я различил голос недавнего знакомца… Прошел по коридору и увидел всю компанию. В научном отделе во всех печах трещали дрова. На корточках сидели курили Миша, Гришка, Антонов. Парень в расстегнутом полушубке и бобровой высокой шапке стоял. Кристина сидела на единственном здесь стуле. Увидев меня, она заулыбалась, встала, протянула руку.

– Привет!

Парень тяжело повернулся. И остальные обернулись.

Я пожал протянутую руку, вглядываясь в светлое лицо.

– А, лесник, – сказал парень.

Миша с уважением смотрел на мое пальто.

– С приездом, – сказала Кристина, радостно глядя на меня.

Я почувствовал еще большую радость, но тут же подумал, что, возможно, ей просто надоело сидеть здесь с этой компанией.

– Как съездил? Что они сказали?

Я ответил, что все хорошо и весной пойду в армию.

– Круговорот вещества в природе, – сказал парень. – Он туда, я сюда. Смена караула.

– Тебе, Вась, еще пыхтеть, как медному чайнику, – сказал Гришка.

– Только лето! – воскликнул парень. – Одно лето, пар-ря! И я здесь. И вся рыба наша. И праздник будет продолжаться. «Запряженная “Вихрями” лодка завтра в море умчит молодых», – пропел он. – Мне батя обещает к дембелю новую «казанку», новое ружье – бельгийку двадцать восьмого калибра и свой участок.

Миша цокнул.

– Что, тунгусище?! – хохотнул Вася. – Погоняем?

Вася был рус, синеглаз, скуласт. Он крепко ходил по комнате, поскрипывая половицами, и в распахнутом полушубке напоминал купеческого сынка, загулявшего на какой-то старый праздник.

– Погоняем бе-е-лок! – продолжал он. – Видела ты там у себя в Ленинграде настоящих белок?

Кристина не отвечала.

– Нет, ответь, видела?

– Ну, конечно, видела, – сказала она.

– Что, прямо в Ленинграде?

– Да, – ответила она. – В Летнем саду. В Павловске очень много белок. Их там с рук кормят дети.

– А здесь – смолевки, чё-о-рные. А грудь – груди у них белоснежные.

Миша засмеялся, Гришка крякнул, прихлопнул себя по колену.

– Хотя и у рыжих, наверное…

Кристина встала.

– Куда ты? – спросил Вася.

– Дрова прогорели, – ответила Кристина.

– Так среди нас есть помоложе, – сказал он, взглядывая на меня. – Да ладно, ты еще свое огребешь весной. Эй, тунгус! А ты чего расселся?

– Чё-о делать? – спросил Миша.

– Помоги девушке, ленинградке, она же непривычная.

Миша с готовностью встал и отправился за дровами. Его качало. Через некоторое время мы услышали грохот в коридоре, хихиканье. Я выглянул. Миша лежал на боку, по полу рассыпались поленья.

– Черт, тунгус! Дом порушишь! – зычно крикнул Вася.

Горласт! Наверное, сержант или ротный запевала. Надо будет спросить, подумал я, помогая Мише.

Они долго не уходили, Вася был в ударе, куражился. Я чувствовал, что он не прочь затеять со мной драку. И, пожалуй, этим все и закончилось бы. Но на пороге неожиданно появился Юрченков в своей дубленке, кроличьей шапке.

– А! Иерихонские трубы! – воскликнул Вася. – Бдишь, Гена?

Юрченков сдержанно улыбнулся и ответил, что именно так.

– И по ночам ходишь? – спросил Вася.

– Когда как, – ответил Юрченков, взглядывая на меня, на Кристину.

Он кивнул мне, спросил про поездку. Я ответил. Мне показалось, что он остался чрезвычайно доволен. И внезапно я ощутил буквально кожей – что время убыстряется. Странное впечатление. В чем дело? Мы входим в какие-то плотные слои? И еще острее я почувствовал охмеленность. И это была какая-то новая охмеленность. Охмеленность печали. Все пройдет очень быстро, понял я. Еще сколько-то вечеров здесь, у потрескивающих печек, чаепитий у нее в кухне, – и что дальше?

Говорил Юрченков, вежливо объяснял, что в вечернее время в административных зданиях нельзя находиться посторонним без крайней надобности.

– А может, у меня, как раз крайняя надобность! – усмехался Вася. – И еще вопрос, кто тут посторонний.

– Ну, если исходить из инструкций…

– Вот замордовали уже инструкции и уставы! Может человек неделю побыть на свободе?

Но все-таки Юрченков выпроводил всех – и меня в том числе.

С Кристиной мы увиделись только на следующий день, а меня всю ночь одолевали кошмары. О том парне я узнал у Сергея: это был сын Усманова. Он уже не первый раз в отпуску, сказал Сергей, усмехаясь. Приезжал даже как-то с командиром, старшим лейтенантом. Усманов организовывал им тут рыбалку, уху. И потом в часть отправлял с оказией посылки.

В обеденный перерыв я не хотел идти к Кристине, уже пропотел на работе, пора было помыться, но мы встретились с ней на тропинке перед домом.

– Когда ты про большую жизнь на Большой земле расскажешь? – спросила она.

– Вечером, – ответил я.

– А мне не терпится сейчас. Ты на обед?

– На обед.

– Пойдем ко мне.

– Сейчас, – сказал я, – только загляну домой.

И взбежал по крыльцу, сказал Прасолову, чтоб он ел без меня, залез в боковой карман, нашарил, зажал в кулаке флакончик, быстро взглянул на лесничего, стоявшего у плиты и ложкой помешивающего в кастрюле вчерашнюю похлебку из перловки и конины с луком. Наверное, мой вид был вороват, странен, и лесничий внимательно, с подозрением ко мне приглядывался.

Светлая кухня. Тепло и чисто. Особенно удивляла беленая печка, произведение искусства. Но незаконченное. Ее так и хотелось расписать цветами, а еще лучше – перенести стога Моне. Вот было бы оригинальное сочетание. Я сказал об этом Кристине. Она ответила, что крестьянский разум это сближение, пожалуй, шокировало бы.

– А ты что, крестьянка?

– Мой руки, садись, – сказала она.

Я снял телогрейку и бросил ее на пол.

– Зачем?

– Да она вся в трухе, – сказал я и шагнул к рукомойнику, взял изумрудное мыло, звякнул железным сосцом. – Яблоками пахнет. А мы умываемся хозяйственным, дешево и сердито… Но скоро и там яблоками запахнет.

Вытерев руки и лицо чистым полотенцем – и на этот раз промолчав о нашей портянке на гвозде возле умывальника, – я сел за стол, застеленный клеенкой. Кристина наливала поварешкой суп. Ее огненные волосы были крепко убраны в хвост, глаза слегка подкрашены… а может, и нет, не знаю, они и так были яркими, словно бы написанными невиданным художником. И с рыжим цветом волос звучали как будто в