Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

унисон. Да, я слышал вибрацию солнечных струн в воздухе. Мне хотелось только слушать и смотреть. Но Кристина сказала: «Ешь. Что, не вкусно?» Я ответил, что просто отвык от супов, нет, очень вкусно… Она тоже налила себе супа и села напротив. Мы ели и смотрели друг на друга.

– Ну, рассказывай, как ты съездил? – спросила Кристина. – Что происходит в мире.

– Там такая же провинция, – сказал я.

– Но все-таки железная дорога. Райцентр.

– Дорога еще строится…

И я рассказывал ей, как ехал на бензовозе, шофер травил байки про случаи на ледовой дороге, у него невеста-медсестра едва успела выскочить из «скорой помощи», а водитель – нет, утонул; вообще-то по дороге надо ездить с открытыми дверцами, но в такой холод? В Нижнеангарске я ночевал в гостинице; мне, правда, казалось, что попал в большой город, а это только поселок, но там много людей и машин – БАМ. Утром отправился пешком в Северобайкальск, а это далековато. Но так мне посоветовали, мол, там всегда машины идут, поймаешь. И точно, первый же лесовоз затормозил, и я быстро доехал до этого городка, нашел военкомат, вместе с другими призывниками прошел медосмотр, был признан годным к строевой службе и отпущен до апреля – мая. А возвращался поздно, никаких машин не было, шел по льду как будто по мрамору, вспоминая почему-то Еврипида, ботинки стали натирать, и я тысячу раз пожалел, что не послушался Прасолова и не надел мягкие и удобные ичиги, намотав портянки из байкового одеяла, но мне не хотелось нарушать форму… Да, вот лесным солдатом я согласен служить все двадцать пять лет и даже больше. Я посмотрел вопросительно на Кристину.

Мы помолчали.

– Ну вот, – продолжал я, так и не дождавшись ее ответа… ее согласия тоже жить здесь двадцать пять лет, – и наконец появилась «Волга», черная. Я не голосовал, они сами остановились, открыл дверцу, сел и покатил в тепле и… с музыкой.

Сорвалось с языка. Хотя я не собирался об этом говорить, чтобы не вызывать ассоциаций с нашим настройщиком – по радиоприемнику передавали концерт органной музыки, видимо, начальник был любитель или ему хорошо дремалось под нее, не знаю.

Но я не стал уточнять, какую именно музыку мы слушали, катя в «Волге» по ночному морю к далекому зареву поселка.

– Это были какие-то бонзы? – поинтересовалась Кристина.

– Наверное. Они молчали – и водитель, и пассажир в пальто, с тяжелым римским подбородком.

– Прокуратор, – сказала Кристина.

В ее взгляде, голосе сквозило какое-то беспокойство. Я смотрел на нее. Она нетерпеливо повела плечами.

– И под какую же музыку вы мчали?

Я пренебрежительно качнул головой.

– Да! – Тут я опустил ложку в тарелку и встал.

Кристина, не понимая ничего, следила за моими порывистыми движениями. Я схватил свою телогрейку, порылся в карманах, нашел квадратный флакончик духов, вернулся за стол и поставил его между дымящимися тарелками и пластами хлеба, рядом с солонкой.

– Это тебе, – сказал я, сосредоточенно глядя в тарелку, снова берясь за ложку, откусывая хлеб.

Она тут же взяла флакончик, скрутила колпачок, и аромат духов смешался с запахом хлеба и супа. Я не смотрел на Кристину и вздрогнул, когда ее лицо вдруг оказалось в невероятной близости и я ощутил прикосновение губ.

– Испугался?

– Я просто вспомнил одну ночевку в тайге.

И я рассказал ей о той ночевке, когда некто вроде бы подул мне в щеку. И Толик расценил это как забавы хозяина.

– Сон разума рождает… дуновения. Лесные люди как бы в полусне… – И неожиданно закончил: – Ради этого уже стоило ехать за тридевять земель.

Она приподняла брови.

– Эти древние сны, – сказал я, – как сны древних греков, например, Еврипида, – где их еще увидишь?

Я посмотрел на часы.

– Еще второе, – сказала Кристина, перехватив мой взгляд. – Гречневая каша с маслом… Ешь, набирайся сил после дороги.

Каша и вправду была вкусная, на молоке, с топленым коровьим маслом. Потом мы пили чай, курили.

Я дорассказал, как еще два дня дожидался летной погоды – а Светайла не пускала, – познакомился с бичом Кварцем, такая у него кличка, смотрел на томящихся эвенков, ждущих рейсов на Чару и на Север, к своим стойбищам, где бродят задумчивые олени, а на нартах покуривают трубочки старухи и патриархи, и в сияющих гулких высях мне чудилась какая-то борьба: в небе то реяли снежные заряды, то светило солнце.

И наконец северное изголовье Байкала, этого океанического младенца (а некоторые ученые утверждают, что Байкал есть зарождающийся океан), уже было внизу, «кукурузник» тарахтел в неспокойной выси, отбрасывая шмелиную тень сначала на ледовые поля, потом на склоны вечнозеленых гор с белыми глыбами неизвестных статуй, но мое сердце стучало громче моторов, и я вновь чувствовал себя персонажем какой-то неизвестной трагедии нового Еврипида. Но почему трагедии? Если только самолет не долетит, а прямо сейчас рухнет в горах… но я-то спасусь, повисну на елке, как Пенфей. Странная мысль. Как мог здесь сбыться этот причудливый сюжет Еврипида?

– Ты не знаешь, на сколько в армии дают отпуск? – спросила Кристина, сбивая пепел.

Я проследил падение серых хлопьев в треснувшее блюдце и поднял глаза на нее. Меня охватило блаженное чувство, и я тут же сообразил, что все вопросы разрешены, всё сбывается.

– Ну, на семь суток, кажется, – сказал я, стараясь не выдать себя.

– М-м.

Кристина озабоченно кивнула.

– А ты… долго собираешься… жить в этой провинции? – решился спросить я.

– Что? – переспросила она.

– Ну, здесь, в заповеднике.

Она поежилась.

– Никогда не загадываю. Хотя в моем случае все уже запрограммировано: директор принял меня на год. Но и директор тоже не держит на столе карту всех событий, верно? А только так и можно проследить цепочки причинно-следственных связей.

– Да, – согласился я, – ведь ты можешь уехать и раньше.

Я на это надеялся – что она уедет сразу, как только меня загребут. Лучше огромный город, там она может затеряться, а здесь – слишком на виду. Я хотел бы, чтобы она затерялась, где-нибудь затворилась, надела паранджу.

– Надеюсь, ты и не подумаешь слушать запреты нашего пожарного органиста? – спросила Кристина, когда я начал собираться.

– Конечно! – радостно согласился я.

– Ну, до вечера, – сказала она.

И до вечера с небес на меня сыпалась манна. Я хватался за любую работу. Поранил руку и некоторое время не предпринимал никаких попыток, чтобы остановить кровь. Но ребята заметили. «Ты чего, спятил?» Плеснули на рану спирта – солдат Васька Усманов как раз принес – и перевязали носовым платком.

Пить я отказался, и меня прогнали домой. Я двинулся было к научному