Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

На другое утро, спозаранку, Ансельмо отбыл восвояси, но я встал вовремя, чтобы проститься с этим достойнейшим прядильщиком нескончаемой нити, ведущей в никуда. На самом деле я был занят выполненьем утреннего омовения в большой деревянной бадье, стоявшей под ивами, в тот момент, когда он усаживался в седло; затем, тщательно расправив все складочки своего живописного одеянья, он тронул плавной рысью – писаный портрет человека, желудок коего безмятежен и душа коего находится в мире со всем светом, не исключая даже и соседки Гумесинды.

Я не слишком-то хорошо отдохнул этой ночью: странно в этом признаваться, ибо моя гостеприимная хозяйка предоставила мне постель, ну просто до неги мягчайшую – совершенно необычайная роскошь на Восточном Берегу; к тому же, погрузившись в нее, я не встретил там никаких голодных сопостельников, затаившихся в ожидании моего сошествия в ее таинственные объятия. Я думал о пасторальной простоте жизни и нравов добрых людей, покоившихся во сне по соседству со мною, и еще об этой нелепой истории про Мануэля и Паскуалу, которую рассказал Ансельмо и которая несколько раз заставила меня смеяться. И наконец, мои мысли, вольно блуждавшие туда-сюда, как грачи, «носимые ветром по бурному небу», угомонились и сосредоточились на этой прекрасной аномалии, этой тайне тайн, на белоликой Маргарите. Ибо откуда, воззвал я к законам наследственности, этот лик у нее взялся? Как явилась на свет эта жемчужная кожа, эти изысканно-гибкие формы, этот надменно-нежный рот, этот нос, достойный служить образцом Фидию, эти ясные, одухотворенные сапфировые очи, роскошное изобилие этих шелковых волос, которые, если не заплетать их, могли бы укрыть ее всю одеяньем несравненной красоты? До сна ли философу, когда такая проблема разбередит его пытливый ум?

Увидев, что я готовлюсь отбыть, Батата со всей сердечностью настоял на том, чтобы я остался позавтракать. Я сразу же согласился, потому что, в конце концов, чем неспешнее вы к чему-то приступаете, тем скорее вы с этим покончите – особенно на Восточном Берегу. Завтракают здесь в полдень, так что у меня оставалось вдоволь времени, чтобы вновь увидеть, а увидев, насладиться лицезрением прелестной Маргариты.

Пока утро шло своим чередом, появился гость; путешественник прибыл на заморенной лошади; с моим хозяином Бататой они были немного знакомы: мне сказали, что он и раньше от случая к случаю сюда заезжал. Звали его Маркос Марко; долговязый субъект с землистым лицом, лет пятидесяти, седоватый, очень неопрятный, в сильно поношенном наряде гаучо. Он сутулился, особенно при ходьбе, на лице у него застыла терпеливо выжидающая мина, как у голодного животного. А взгляд – острый, пронизывающий, и я несколько раз замечал, как он пристально за мной наблюдает.

Батата разговорился с этим восточным бродягой и с неуместной добротой стал предлагать тому обеспечить его свежей лошадью; я оставил их за этим разговором и отправился прогуляться перед завтраком. Во время прогулки, пробираясь вдоль крошечного ручейка у подножия холма, на котором стоял усадебный дом, я нашел очень красивый цветок, колокольчик нежно-розового цвета. Я бережно его сорвал и взял с собой, думая: вдруг случится, что по дороге мне встретится Маргарита, и тогда я поднесу цветок ей. Возвратившись, я увидел путешественника: тот сидел один в портике, занятый починкой каких-то частей ветхой конской сбруи, я подсел к нему, намереваясь вступить в разговор. Ловкая пчела всегда сумеет извлечь толику меда себе в усладу из любого цветка, так что я ничтоже сумняшеся взялся за эту внешне столь малообещающую личность.

– Так вы, стало быть, англичанин, – заметил он после того, как мы проговорили какое-то время, и я, разумеется, ответил утвердительно.

– Странное дело! – сказал он. – И любите собирать прелестные цветочки? – продолжал он, бросив взгляд на мое сокровище.

– Все цветы прелестны, – отвечал я.

– Ну, сеньор, иные куда прелестней, чем другие прочие. Вы небось обратили внимание на один особенно прелестный цветочек, произрастающий в здешних местах, – на белую маргаритку?

Маргариткой тут, на Востоке, называют вербену; эта благоуханная, белая ее разновидность распространена в здешних местах; так что я без труда сделал вид, что не понял его довольно нахального намека. Придав своему лицу самое, какое только смог, деревянное выражение, я ответил:

– Да, цветок, о котором вы говорите, часто мне встречался; он ароматный и, как мне кажется, красотою превосходит алую и пурпурную разновидности. Но должен вам сказать, друг мой, что я ведь ботаник, то есть занимаюсь изучением растений, так что они все мне равно интересны.

Он был поражен, и, обрадованный интересом, проявленным им к данному предмету, я объяснил ему простым языком принципы, на которых основана классификация растений, и рассказал о том lingua franca, с помощью которого все ботаники в мире, к какой бы нации они ни принадлежали, могут вести разговор о растениях. От этого довольно-таки сухого предмета я перешел к предмету более увлекательному, а именно к физиологии растений.

– Посмотрите-ка сюда, – продолжил я и моим перочинным ножиком осторожно рассек цветок у себя на ладони, так что стало очевидно, что теперь я уже не смогу вручить его Маргарите, не нарываясь на недоуменные вопросы. Затем я взялся объяснять ему тот красиво и сложно устроенный механизм, с помощью которого колокольчик осуществляет самооплодотворение.

Он слушал в изумлении, истощив при этом весь запас имеющихся в испанском языке и его местном диалекте выражений типа «Бог ты мой», «Ну и чудеса», «Ишь ты», «Что вы говорите». Я завершил свою лекцию, удовлетворенный тем, как мой высокий интеллект оставил в дураках это грубую скотину, и, небрежно выронив из рук остатки принесенного в жертву цветка, спрятал ножик в карман.

– О таких вещах нечасто услышишь у нас на Восточном Берегу, – сказал он. – Но чего только англичане не знают – даже секреты цветов. И чего только они не умеют. Не приходилось вам, сэр ботаник, участвовать, к примеру, в представлении комедии?

Тут я почувствовал, что мои научные познания о флоре, о фауне ли исчерпаны до дна!

– Приходилось! – ответил я довольно сердито; потом, вспомнив уроки Бровастого, добавил: – И в представлении трагедии тоже.

– Да неужто? – воскликнул он. – Вот, должно быть, зрители позабавились! Ну ладно, отложим на некоторое время нашу пикировку: я вижу, Белый Цветочек движется в нашу сторону и явно хочет сообщить нам, что завтрак готов. У Бататы на завтрак ростбиф, а ростбиф даст занятье нашим ножам; неплохо бы только съесть заодно какого-нибудь из его, Бататы, мучнистых тезок.

Я проглотил раздражение; тем временем к нам подошла Маргарита; я с улыбкой глянул в ее несравненное лицо, поднялся и последовал за ней на кухню.