Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

закрытыми, я доставил этих людей сюда, причинив себе тем самым значительные неудобства; и в данный момент я ожидаю лишь, чтобы дело это было разобрано без дальнейших задержек с тем, чтобы я мог хоть малое время посвятить моим частным делам.

– Прошу не обращаться ко мне в такой повелительной манере, господин офицер! – воскликнул Juez, вновь разгораясь гневом. – Вы что же, считаете, сударь, что у меня самого нет частных интересов, что это государство кормит и одевает мою жену и детей? Нет, сударь, я – слуга республики, но не раб ее и осмелюсь вам напомнить, что дела официальные должны быть ведомы и правосудие отправляемо в присутственные часы в присутственном месте.

– Господин судья, – сказал офицер, – по моему суждению, гражданскому магистрату никоим образом не должно мешаться в предметы, подлежащие преимущественно ведению властей военных. Однако, поскольку обстоятельства сложились так, а не иначе, я принужден явиться с моим докладом в первую очередь к вам, и я здесь лишь для того, чтобы понять, не входя в какие-либо дискуссии касательно вашего должностного положения на службе республике, как следует поступить с этими двумя арестованными, коих я доставил к вам.

– Поступить с ними! Пошлите их к дьяволу; перережьте им глотки; отпустите их; делайте что хотите, ведь вы несете за это ответственность, а не я. И будьте уверены, господин офицер, я не премину доложить вашим начальникам о нарушении вами субординации при обращении ко мне.

– Ваши угрозы меня не пугают, – сказал офицер, – ибо нельзя быть виновным в нарушении субординации в отношении лица, коему вы не обязаны подчиняться. А теперь, господа, – добавил он, обратившись к нам, – мне предложено выпустить вас; вы вольны продолжить вашу поездку.

Маркос проворно поднялся.

– Эй ты, сидеть! – завопил взбешенный магистрат, и несчастный Маркос, совершенно упавший духом, снова сел. – Господин лейтенант, – продолжал старик яростно, – больше нет необходимости в вашем здесь присутствии. Республика, которой вы, по вашему утверждению, служите, по всей вероятности, прекрасно обойдется и без ваших ценных услуг. Ступайте, сударь, займитесь своими личными делами, а ваших людей оставьте здесь для исполнения моих приказаний.

Офицер встал и, с сарказмом отвесив глубочайший поклон, повернулся на каблуках и покинул комнату.

– Взять этих двух арестованных в колодки, – продолжал маленький деспот. – Я допрошу их завтра.

Маркос первым был выведен из комнаты под конвоем двух солдат; оказалось, за домом есть пристройка, оборудованная обычным деревянным устройством для содержания помещенных туда на ночь пленников в обезвреженном состоянии. Но когда другие схватили меня за руки, я очнулся от оцепенения, произведенного во мне приказанием магистрата, и резко оттолкнул их прочь от себя.

– Сеньор Juez, – произнес я, обращаясь к нему, – осмеливаюсь просить вас хорошо взвесить то, что вы делаете. Уверен, что мой акцент со всей очевидностью доказывает любому разумному человеку, что я не уроженец этой страны. Я готов добровольно остаться у вас под надзором или пойти туда, куда вам заблагорассудится меня направить; но вашим людям придется разорвать меня на куски, прежде чем я позволю подвергнуть меня такому унижению, как заключение в колодки. Если вы, каким бы то ни было способом, подвергнете меня дурному обращению, предупреждаю: правительство, которому вы служите, осудит ваше поведение, а возможно, и отстранит вас от должности за ваше безрассудное рвение.

Не успел он возразить, как его толстуха-супруга, видимо, проникшаяся ко мне большим сочувствием, вступилась за меня и уговорила маленького варвара пощадить меня.

– Очень хорошо, – сказал он, – считайте, что вы находитесь в моем доме в качестве гостя; если то, что вы о себе рассказываете, правда, однодневная задержка не будет вам помехой.

Вслед за тем добрая моя заступница провела меня на кухню, а там все мы уселись, попивая мате и за разговором придя в приятнейшее настроение.

Я пожалел об участи бедного Маркоса, потому что и жалкий бродяга, каким он, по всей видимости, был, вызывает сострадание, когда злоключения обрушиваются на него, и я попросил разрешения повидаться с ним. Разрешение было с готовностью дано. Я нашел его заточенным в большом пустом помещении, выстроенном чуть в стороне от дома; его снабдили чашкой для мате и котелком с горячей водой, и он потягивал свое горькое питье с видом стоической невозмутимости. Он сидел, вытянув прямо перед собой ноги, запертые в колодки, но, полагаю, он приспособился к этой неудобной позиции: казалось, она не слишком его тяготит. Выразив свое сочувствие его положению в целом, я спросил, сможет ли он и правда в такой позиции уснуть.

– Нет, – ответил он невозмутимо. – Но, знаете, меня не слишком беспокоит, что меня схватили. Полагаю, отошлют меня в комендатуру, а через несколько дней освободят. Я хороший работник, особенно если надо уметь управляться с лошадьми, и не придется долго ждать, что найдется какой-нибудь эстансиеро, кому нужны рабочие руки, вот меня и выпустят. Не окажете ли мне одну маленькую услугу, друг мой, прежде чем отправитесь на ночлег?

– Да, конечно, все, что в моих силах, – отвечал я.

Он слегка усмехнулся, посмотрел на меня, и глаза его странно и остро блеснули; потом, взяв мою руку, он крепко ее пожал.

– Нет-нет, друг мой, я не собираюсь утруждать вас просьбой что-то для меня сделать, – сказал он. – У меня дьявольский норов, и сегодня, в минуту раздражения, я вас обидел. Потому меня так удивило, что вы пришли ко мне сюда и заговорили со мной по-доброму. Я желал бы понять, не просто ли показные эти ваши чувства; потому что люди, с которыми приходится встречаться, часто ведут себя не лучше, чем рогатый скот. Если один из стада упал, его товарищи по пастбищу помнят только, в чем он прежде перед ними провинился, и спешат его забодать.

То, что и как он сказал, поразило меня; он сейчас вовсе не был похож на того Маркоса Марко, вместе с которым я путешествовал в этот день. Тронутый его словами, я присел на колодки к нему лицом и стал его уговаривать, чтобы он сказал, что я могу для него сделать.

– Тогда вот что, друг, – сказал он, – видите, колодки заперты на замок. Если бы вы достали ключ и освободили меня из колодок, я бы смог по-хорошему выспаться; а утром, прежде чем встанет этот одноглазый сумасшедший старик, вы могли бы прийти и снова запереть замок. Никто ничего не узнает.

– И вы не думаете о том, чтобы попытаться сбежать? – сказал я.

– У меня нет ни малейшего желания бежать, – отвечал он.

– Даже если бы и хотели, все равно не смогли бы, – сказал я, – ведь сама-то комната, конечно,