Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

мог, прикинулся сонным и отрешенно-безучастным, призвав в тот миг на помощь все мимические способности своего лица, по природе скорее даже слишком открытого и простодушного. Я делал вид, что не слышу либо не понимаю ничего из того, что мне говорят; в конце концов, я совсем уже стал засыпать, так что несколько раз едва не свалился со стула; и каждый раз, качнувшись и чуть не упав, я будто бы пытался прийти в себя и начинал бессмысленно таращиться, озираясь вокруг. Мой неумолимый коротышка-хозяин еле сдерживался, чтобы не расхохотаться: никогда еще не приходилось ему видеть никого, до такой неимоверной степени сонливого. В конце концов он сострадательным тоном заметил, что я, кажется, притомился, и предложил мне отправиться на боковую. С большой радостью пошел я на выход из кухни, и, пока я ретировался, укоризненный взгляд пары печальных глаз неотступно следовал за мною.

Я спал крепким сном в удобной постели, приготовленной для меня моей тучной Гюльнарой, пока многочисленные усадебные петухи не разбудили меня, едва рассвело, своим кукареканьем. Помня о том, что должен запереть Маркоса в колодки, прежде чем на сцене появится вспыльчивый маленький магистрат, я встал и поспешно оделся. Я нашел человека с масляной физиономией и латунными пуговицами сидящим на кухне и потягивающим свой утренний горький мате и попросил его одолжить мне ключ от комнаты узника; так меня научила сеньора. Он поднялся и пошел со мной, чтобы отпереть дверь самому, не имея, видимо, желанья доверить ключ мне. Он отпахнул отпертую дверь, и мы на какое-то время застыли, молча уставившись в глубину пустого помещения. Узник исчез, и большая дыра, проделанная в соломе крыши, показывала, как и где он вышел. Я был совершенно взбешен подлой шуткой, которую этот малый сыграл с нами, особенно со мной, потому что я чувствовал себя в какой-то мере ответственным за него. По счастью, человек, открывший дверь, ни на минуту не заподозрил меня в соучастии, но попросту заметил, что, по всей видимости, солдаты накануне вечером оставили колодки незапертыми, так что нет ничего странного в том, что узник взял и сбежал.

Когда пробудились остальные домочадцы, происшествие подверглось рассмотрению, но без особого волненья и даже интереса, и я скоро пришел к заключению, что тайна побега останется известной лишь хозяйке дома да мне. Улучив момент, чтобы поговорить со мной наедине, она погрозила мне жирным указательным пальцем и с шутливым возмущением прошептала:

– Ах, мошенник, вы все это с ним спланировали вчера вечером, а меня просто сделали своим орудием!

– Сеньора, – возразил я с достоинством, – заверяю вас и даю вам в том честное слово английского джентльмена: у меня не было и тени подозрения, что этот человек намерен сбежать.

– Вы что, думаете, меня заботит, сбежал он или нет? – отвечала она со смехом. – К вашему сведению, дружочек, я бы с радостью открыла двери всех тюрем на Восточном Берегу, будь моя воля.

– Ах, как вы заблуждаетесь! Но пора мне повидаться с вашим супругом и выяснить у него, как он собирается поступить с тем узником, который сбежать не попытался.

Под этим предлогом я ее и покинул.

Жалкий коротышка-судья, когда я приступил к нему с разговором, попытался отделаться туманными, ничего не значащими фразами об ответственности, которую накладывает на него занимаемый им пост, о специфической природе исполняемых им функций и о неустоявшемся политическом положении республики – как будто республика бывала когда-то в каком-то ином положении или хотя бы приближалась к нему! Затем он сел на лошадь и ускакал в Лас-Куэвас, оставив меня с этой ужасной женщиной, и я совершенно уверен, что, поступая так, он выполнял ее тайные инструкции. Единственное, чем он меня несколько обнадежил, было данное им перед отъездом обещание, что сообщение, касающееся меня, будет доведено до сведения окружного Commandante в течение этого же дня, и в результате я, вероятно, буду препровожден к этому чиновнику. А пока что он нижайше просит меня пользоваться и этим домом, и всем, что в нем находится, по моему благоусмотрению. Конечно, у бедного одураченного коротышки и близко не было при этом намерения заронить мне в голову мысль о своей толстухе жене; и все же я нисколько не сомневался, что именно она внушила ему эти любезные фразы, сказав ему, например, что он ничего не потеряет, если обойдется поучтивее с «английским миллионером».

Он уехал, а я остался сидеть верхом на калитке; чувствовал я себя просто омерзительно и почти жалел, что ночью не сбежал, как Маркос Марко. Никогда и ни к чему не испытывал я такого внезапного и неодолимого отвращения, как тогда и там к этой эстансии, в которой я оказался на правах почетного, хотя и невольного гостя. Жаркое сверкающее утреннее солнце заливало своим сияньем бесцветную солому крыши и грязную штукатурку стен убогого домишки, и, куда ни бросишь взгляд, всюду бурьян, старые кости, разбитые бутылки и прочий хлам, красноречиво свидетельствующий о неряшестве, лени и расточительности здешних обитателей. А в это время моя милая жена, это ангельское дитя, с фиалковыми, затуманенными слезой глазами, ждет меня в далеком Монтевидео, удивляясь моему долгому отсутствию, и, может быть, прямо сейчас, заслонив от солнца глаза своей лилейной рукой, всматривается в белую пыльную дорогу, не возвращаюсь ли я! А я принужден сидеть тут, на этой калитке, праздно болтая ногами, потому что этой гнусной жирной бабе взбрело в голову удерживать меня при себе! Чувствуя, что просто теряю рассудок от негодования, я вдруг соскочил с калитки, издав при этом восклицание, не предназначенное для нежных ушей, в результате чего подскочила с визгом и моя хозяйка, которая, как оказалось (будь она проклята!), стояла прямо у меня за спиной.

– Спаси и сохрани! – воскликнула она, оправившись от неожиданности и засмеявшись. – Как же вы меня напугали!

Я извинился за употребленное мною сильное выражение, а затем добавил:

– Сеньора, я молодой человек, полный сил и привыкший к ежедневным большим физическим нагрузкам, и у меня не хватает терпенья рассиживаться тут, греясь на солнышке, как черепаха на илистой отмели.

– Почему бы вам тогда не прогуляться? – спросила она тоном сердечного сочувствия.

Я сказал, что сделал бы это с удовольствием, и поблагодарил ее за разрешение, а она немедля предложила составить мне компанию. Я очень негалантно запротестовал: я, дескать, хожу очень быстро и должен ей напомнить, что солнце уж очень жаркое, и едва-едва не брякнул, что сама она уж очень толстая. Она отвечала, что все это не имеет ровно никакого значения и что такой воспитанный человек, как я, уж