Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

какого же конца возвращающаяся жизнь вперед даст о себе знать. Примерно раз в пять или шесть минут его, казалось, одолевало нетерпенье, и тогда он толкал меня своим тяжелым копытом, издавая при этом низкое сиплое мычанье и обдавая пеной из пасти; но, поскольку он не выказывал никакого намерения удалиться, я в конце концов решил пойти на очень рискованный эксперимент, ибо положение мое становилось нестерпимым. Я выждал момент, когда животное отвернуло от меня голову, и рука моя потихоньку поползла к револьверу, но прежде, чем я успел его полностью вытащить, он заметил мое движение и стремительно развернулся, лягнув мои ноги, как он это делал и до того. Как только его голова, развернувшись, оказалась рядом с моей, я разрядил револьвер прямо ему в морду, и внезапная вспышка так его напугала, что он пустился наутек и бежал, ни на миг не прервав свой громыхающий галоп, пока совсем не скрылся из виду. Славная это была победа; и, хотя сперва я едва мог встать на ноги, таким одеревеневшим и избитым было все мое тело, я засмеялся от радости и даже еще раз пальнул; пуля просвистела вслед отступившему чудовищу, сопровождая вырвавшийся у меня дикий вопль триумфа.

После чего я продолжил, уже без всяких помех, свой поход, и, если бы я не чувствовал такого зверского голода и если бы не так болели все места, куда бык меня лягал или где поддевал меня рогами, прогулка была бы просто дивная, потому что теперь я был у самой реки Йи. Почва тут стала гораздо влажнее и вся была покрыта зеленью и в изобилии – цветами, многие из которых я видел впервые; и так они были красивы и такой издавали аромат, что от восхищения я временами почти забывал о своих болячках. Солнце зашло, но ни единого домишки нигде не было видно. На западе небеса пламенели всеми драгоценными оттенками послезакатного свеченья, и из высокой травы доносились грустные монотонные трели каких-то ночных насекомых. Стаи хохлатых чаек пролетали мимо меня – от мест кормежки к воде, – издавая свои протяжные, хриплые, похожие на смех крики. Какими они казались полными жизни и довольными, летая тут с набитыми желудками и готовясь отправиться на отдых, в то время как я, пеший и без надежды на ужин, едва ковылял, и каждый шаг мне давался с мукой – я чувствовал себя кем-то вроде отставшей от стаи чайки с перебитым крылом. Вскоре сквозь пурпурный и шафрановый туман на западном склоне небес проступила вечерняя звезда, большая, сияющая, предвестница быстро наплывающей тьмы; и тогда, изнуренный, весь в синяках, голодный, сбитый с толку, подавленный, я сел, чтобы поразмыслить о своем незавидном положении.

Глава XIII

Лай собак и крики мятежников

Так я и сидел, пока совсем не стемнело, и чем дольше я сидел, тем больше мерз, тем сильнее коченело мое тело, но двигаться дальше никакого желания я не испытывал. Вдруг большая сова пролетела у самой моей головы, хлопая крыльями и издавая при этом долгий посвист, за которым последовал резкий щелкающий звук, а в завершение – внезапный громкий то ли взрыд, то ли хохот. Так близко это было, что я вздрогнул, огляделся – и тут увидал, как блеснул на мгновенье где-то среди широкой черной равнины мерцающий желтый огонек – блеснул и погас. Над травой роились светляки, но я был уверен, что проблеск этот со всей очевидностью происходил от горевшего где-то огня, и после тщетных попыток снова его углядеть с того места, где я сидел на земле, я поднялся и пошел вперед, держа курс на отмеченную мной звезду, сиявшую как раз над той точкой, где показалось краткое мерцанье. В скором времени, к большой моей радости, я снова его обнаружил на том же месте, и теперь и подавно убедился, что это мерцает огонь, свет которого проникает наружу через открытую дверь либо окно дома, принадлежащего какому-нибудь ранчо или эстансии. С новой надеждой и энергией я поспешил к нему; по мере моего продвижения огонь становился все ярче, и после получаса быстрой ходьбы я увидел, что приближаюсь к какому-то человеческому жилью. Я уже различал темную массу деревьев и кустарника, длинный низкий дом и, ближе ко мне, кораль, иначе говоря загон для скота, окруженный высоким частоколом. Однако теперь, когда, казалось бы, убежище было совсем рядом, страх перед ужасными, дикими псами, которых, как правило, держат при таких скотоводческих именьях, заставил меня заколебаться. Если я не хочу подвергнуться риску быть застреленным, надо громким криком дать знать о своем приближении, но крики неминуемо привлекут ко мне внимание своры громадных, свирепых псов; а ведь даже рога раздраженного быка, с которыми мне пришлось сегодня повстречаться, не так страшны, как клыки этих могучих, свирепых тварей. Я сел наземь, чтобы поразмыслить над своим положением, и вскоре услышал грохот приближающихся копыт. И тут же три всадника проехали мимо, но меня не заметили, потому что я скорчился у самой земли среди низкорослого кустарника. Когда всадники приблизились к дому, собаки набросились на них с остервенением; раздался их звонкий яростный лай и затем дикие возгласы какого-то человека в доме, отзывавшего их прочь от приезжих, – этих звуков было вполне довольно, чтобы заставить пешего путника занервничать. Однако как раз сейчас был мой единственный шанс, и, вскочив, я устремился на шум. Не успел я миновать кораль, как зверюги почуяли мое приближение и немедля переключили свое внимание на меня. Я дико завопил «Ave Maria» и, с револьвером в руке, встал, ожидая нападения; но когда они уже были так близко, что я мог ясно видеть, что стая состояла из восьми, не то десяти огромных желтых тварей вроде мастифов, вся моя отвага улетучилась, я влетел в кораль, а там с проворством, которому позавидовала бы дикая кошка – так велик был мой ужас, – взобрался на частокол и оказался для них вне досягаемости. Пока псы яростно облаивали меня снизу, я вновь принялся орать «Ave Maria» – лучшее, что можно придумать, приближаясь к незнакомому дому на сих благочестивых широтах. Спустя какое-то время появились мужчины – их было четверо – и спросили меня, кто я такой и что тут делаю. Я представил им о себе отчет, а потом спросил, могу ли я спуститься наземь, не беспокоясь за свою безопасность. Хозяин дома понял мой намек и отогнал своих преданных защитников, после чего я слез со своего неудобного насеста.

Он был высокий, ладно